Когда погаснут фонари

— Насколько велика вероятность, что Ген облажается? — Стенли поднял глаза от экрана ноутбука, наблюдая, как его муж, укатанный в плед, уже клевал носом, сидя с какими-то очередными рабочими бумажками. — М? — Как бы сказал Ишигами — десять миллиардов процентов, — мужчина вздохнул, снимая очки и потирая глаза. — И именно поэтому мы сейчас не спим, не ужинаем и не придаемся плотским утехам. Совсем скоро его вычислят и будет поздно. — Почему ты нас не остановил? Ксено поднял сложный взгляд, задумываясь. Ответа на этот вопрос не было. Он любил сына и мужа. Отдал бы все, чтобы их защитить. Но тогда, видя горящие глаза Гена, видя уверенность Стенли, он сдался. Да, он был против. Да, у него были принципы. Да, он отпустил их в тот вечер. Жалел ли? Да. Изменил бы свое решение? Ни в коем случае. — Я хотел, чтобы все были в безопасности и счастливы, — все, что смог ответить Хьюстон, откладывая бумаги на стол и уходя в спальню. «Промах сразу по двум целям» — подумал Стенли.

***

— Почему ты всегда так не во время? Дверь закрывается на замок. — Я ведь правильно понял, что это «да»? — сладко тянет Моз в трубку, пока Ген врубил душ на полную, лишь бы детектив не услышал этот короткий телефонный разговор. — Это значит, что мы оба выполняем уже имеющиеся условия сделки, дорогуша. Не обальщайся. Одним рваным движением он скидывает халат, оставаясь в одних брюках и опираясь свободной рукой о край раковины. — Мне не нравится твой тон. — А мне то, как ты выполняешь свои обещания. — Я хочу поднять цену, — скучающе доноситься из динамика голос Моза, заставляя и так нервный глаз Гена в очередной раз дернуться. — А я хочу пить коктейли из кокоса где-нибудь на необитаемом острове. Продолжим делиться мечтами или перейдём к конструктиву? Что за список ты мне передал? Ген поднял глаза к зеркалу, практически отшатнувшись. Такого загнаного взгляда у самого себя он давно не наблюдал. Отточенным и чётким движением он прикладывает два пальца к шее, нащупывая пульс. Учащенное сердцебиение, лёгкое потряхивание и слегка сбитое дыхание. Нет, не паническая атака. Не срыв или истерика. Просто устал и страшно. — Люди, которые так или иначе мелькали в базах корпорации Ishigami и не связаны с ракетами или оружием. — Заказчики? — Кто знает. Может информаторы или кто-то из юристов, заметающих следы. — Понял, спасибо, до- — Ты скажешь ему? — резко перебил Моз и кажется, даже спросил это с неким беспокойством в голосе. — Время покажет, — с этими словами он сбросил вызов, остатки одежды и ту спесь эмоций, что прямо сейчас заставляла в груди что-то больно-больно и сильно-сильно сжиматься, вставая под горячие капли воды и смывая отчаяние прямо в слив. Там, в его кровати, ждёт Сенку. Такой тёплый, домашний и безопасный. Его Сенку. И ради этого стоит продолжить играть свою роль еще хоть немного.

***

Холодный воздух, лучи уходящего солнца, освещающие огромный офис и две фигуры, смотрящие на вечерний Токио с высоты птичьего полета. Братья Нанами редко оставались здесь вдвоём, предпочитая видеться на нейтральной территории для общей безопасности. Секреты на двоих? Ага, щас. Скоро пол Токио будет знать о сумасшедших махинациях, что происходят за спиной лучшего детектива города. — Так и думал, — довольно щелкнул пальцами Рюсуй. — Еще немного и сможем их прижать! — Не торопись, он просил делать все очень аккуратно и обсуждать каждый шаг. Иначе будут проблемы, — вздыхает Сай, которому, к слову, за весь этот пиздец не доплачивают. — Я нашел то, что просил Сенку, но при этом не должен показывать это Сенку. И рассказывать. И напоминать. И вообще, — он недовольно бурчит себе под нос, скрещивая руки на груди и опуская голову. — Рури умерла, так почему? — Потому что тогда умрет и Сенку, — подаёт голос Цукаса, что сидит в тени столов и мониторов на одном из кресел. Они собрались этим прекрасным, на первый взгляд, вечером в башне Сая, чтобы обсудить все данные, которые удалось получить. И если раньше абсолютно всю информацию, что запрашивал детектив, можно было рассказать, то теперь все трое ступали по крайне хрупкому льду, вынужденно просчитывая каждый шаг, практически каждый вдох, чтобы ничего не треснуло. Они попали в систему, встроенную одним человеком, будто мухи в паутину. — Вариант рассказать есть всегда, но делать это стоит в нужное время и аккуратно, — довольно щуриться Рюсуй, подставляя лицо солнечном свету. Он в принципе казался самым жизнерадостным существом в этой комнате. В его понимании мира у них все под контролем. А если не под контролем, то нужно просто систематизировать тот хаос, что происходит вокруг. Так однажды ему сказал Цукаса, а тому, в свою очередь, Асагири. Информация есть, план есть, команда по спасению мира тоже есть. И даже если эту команду посчитают антогонистами — плевать. — Давайте просто продолжим жить и смотреть вперед, — потягивается Нанами-младший, разворачиваясь и уверенно шагая к столу брата. — Давай, Сай, нам еще нужно целый список людей пробить.

***

— Не думал, что увижу тебя так скоро, Хром-кун, — Бьякуя неловко чешет затылок, по-отечески приобнимая и впуская гостя в их квартиру. — Прости, у нас тут бардак и Кохаку еще приехала. Почти вся семья в сборе получается. — Это да, — Хром теряется, видя отца покойной невесты «таким». Последняя их встреча проходила совсем иначе. — О, приветик! — выглядывает Кохаку из гостиной и машет рукой в приветственном жесте так по-доброму. Хрому тяжело прямо сейчас смотреть на этого человека. Ком в горле буквально давит, перекрывает кислород, пытается убить. «Почему именно сегодня?» — Просто хотел узнать как вы. Внутреннее беспокойство, все дела, понимаете, — быстро придумывает причину своего визита парень, буквально чувствуя на себе тяжёлый взгляд человека с кухни. — Ты же недавно виделся с Сенку? Он теперь дома почти не появляется, — хихикает Кохаку, не замечая сложный взгляд Лилиан, что так и остаётся на кухне не рашаясь выйти из слепой зоны для дочери. — Ага, он неожиданно решил меня навестить, вот и заезжал. Видимо, эта спонтанность заразна, — нервный смешок срывается не от глупости собственной шутки, а от контраста взглядов вокруг. Кохаку смотрит на Хрома, как на брата. Тепло, искренне и по-доброму. Как сестры смотрят на братьев. Бьякуя смотрит нежно, практически по-отечески. К сожалению, так только на первый взгляд. Кохаку его видит, оттого отцу приходится тщательно скрывать свое замешательство по поводу неожиданного визита Хрома. А вот Лилиан ничего не мешает сверлить недовольным взглядом внезапного гостя. Именно поэтому, когда следует приглашение присоединиться к ужину, Хром деликатно отказывается, ссылаясь на то, что дома еще много дел, да и заходил он просто по дороге. Из подъезда он буквально выбегает, время от времени забывая делать вдох.

***

— Почему ты все ещё держишься рядом, хотя знаешь, что это опасно? Почему вообще участвуешь в том, что тебя не касается? — Почему же не касается? Очень даже касается, — Ген сладко потянулся, лёжа на груди детектива и выводя на ней хаотичные узоры одними кончиками пальцев, погружая Сенку в удивительный транс. Они просто лежали в объятьях друг друга, разговаривая ни о чем. Было так спокойно, расслаблено и тихо на душе. Как будто маленький побег от мира в тепле друг друга. В этих прикосновениях, переплетениях ног и рук, верных взглядах, полных любви и нежности. Это было так по-новому для обоих, но так прекрасно, что казалось, будто они сейчас проснутся, и больше не будет этих улыбок, этих поцелуев. Будто это вымысел. Обычный детективный роман, который вскоре закончится, а герои так и не смогут построить свое «долго и счастливо» за пределами старых потрёпанный книжных страниц в толстом переплете. Хотелось поймать время за хвост, обмануть устройство вселенной, заставить весь мир замереть, лишь бы все оставалось так, как сейчас. Но оба знали, что это невозможно. — Ты знаешь, о чем я. — А ты знаешь мой ответ. Нежное прикосновение губ к губам, сладкие покусывание, горячее переплетение языков и сильные объятия — это все, что последовало за этим коротким, но важным диалогом. Говорить не хотелось. Хотелось чувствовать, двигаться, прикасаться и показывать то, что невозможно озвучить вслух. Не придумали таких слов, букв и звуков, чтобы передать всё, что испытывал Ген к этому человеку. Уважение, благодарность, восхищение. Асагири смотрел на детектива, как на бога, как на создателя, которому подвластен весь мир и его знания. А Ишигами смотрел на психолога так, будто тот — секрет мироздания, который попал ему, и только ему, в руки. И которым ни в коем случае нельзя с кем-либо делиться. Это великое таинство, которое созданно лишь для одного человека, чтобы хранить, изучать и использовать во благо этой вселенной. Эти руки — что сейчас так мягко оглаживают и сильно сжимают его бедра — созданы, чтобы нести свет в сердца людей. Этот язык — что сейчас кажется острее лезвия и горячее вулканической магмы, проходящий влажной дорожкой от шее к груди — создан, чтобы говорить и направлять человечество к собственному счастью. Эти глаза — горящие ледяным огнем, режущие сталью тысячи клинков, смотрящие так влюбленно на самого Сенку — созданы, чтобы созерцать этот мир, а после передавать всю красоту через слова и действия. Ген был воплощением слов и действий светлого создателя, пришедшего в этот мир, дабы подарить людям такое сокровище с фамилией Асагири. И сейчас это творение не от мира сего так приятно оглаживает своими невозможными пальцами его пах, что Сенку в очередной раз готов уверовать в кого угодно, кто создал этого змея-искусителя. Поцелуи спускаются ниже, укусы становятся больнее, а прикосновения кажутся настойчивее. Но все еще потрясающе нежно. Ген начинает медленно, без резких движений, даже уколы от остроты зубов кажутся плавными и предсказуемыми, но от этого лишь приятнее. Сенку не нравились сюрпризы. А Гену не нравилось то же, что и Сенку. И от этого их странный механизм, состоящий из двух противоположных в своем существовании звеньев, работал идеально. Превосходно. Просто восхитительно. И если прошлый момент их близости казался танцем языков пламени, огнём и искрами, то сейчас они вдвоем будто медленно погружались в нирвану, опускались на дно другого мира, оседали и заземлялись друг в друге, прячась от суровой реальности в долгих медовых поцелуях. Сенку никогда не думал, что сможет расслабиться в чьём то присутствии настолько, но вот, он здесь. Такой открытый и уязвимый, чувствующий безопасность рядом со «своим» человеком. И Ген это чувствует, проходя легкими поцелуями от груди к низу живота, опаляя дыханием уже горящее возбуждение. Сенку открыт, Сенку беззащитен, Сенку сам отдается в руки, передает контроль, расслабляется и теряется в протяжном стоне, срывающимся с губ при первом проведении языка от основания к головке. Ген уповается таким видом. Тяжелое дыхание, заливающееся краской лицо и грудь детектива, закатывающиеся глаза и приоткрытый рот — искусство или же таинство, открывающееся далеко не каждому. Лакомый кусочек, если говорит более приторно, но именно так Асагири и любит. Чтобы было приторно. Чтобы от этой сладости зубы сводило, а крышу к чертям срывало. И крышу срывает, стоит ему полностью заглотить член и удовлетворительно промычать от этой приятной тяжести на собственном языке. Теплый солоноватый вкус растекается по языку, когда Ген начинает медленно насаживаться, слушая тяжелые вдохи, срывающиеся с губ детектива. Сенку теряется, хватаясь за подушку, выгибаясь и слегка подрагивая бедрами от каждого движения языка. Это горячо, практически обжигающе, но от этого лишь лучше. Ген знает, как нужно двигаться, чтобы уронить детектива с высоты собственного самообладания, чтобы прижать и буквально не давать дышать ни одной рациональной мысли в его умной голове. Оба расценивали это как игру, в которой главной задачей Гена — отключить контроль Сенку, а Сенку — смочь полностью отдаться и утонуть в таком роскошном наслаждении от потери контроля. Правила «игры» всем известны, поэтому пока Сенку издаёт протяжный стон от ребристого ощущения горла Гена, тот уже ищет в складках простыни смазку, лишь бы не отвлекать детектива от собственных движений. Для Сенку это был не просто огонь, а целый пожар в сердце. Он ощущал себя открытым, беззащитным и слабым, но это не доставляло того страха, что обычно. Он всем нутром чувствовал, что даже в таком положении он не один, он не упадет, не почувствует боли и не будет в опасности, ведь рядом есть тот самый человек, который прикроет тыл, поможет подняться с колен и сделает вместе с ним первый шаг, держась рядом. Это было так по-новому, так непривычно, но при этом до мурашек приятно. Осознание собственного спокойствия в руках Гена будоражило мозг и согревало сердце, откликаясь горячими импульсами по всему телу, над которым так искусно сейчас издевается психолог, намеренно замедляясь и выбивая из чужой груди нетерпеливый стон. Холодное влажные пальцы медленно перехватили член дектива, несколько раз проведя и спускаясь ниже, шире раздвигая бедра и прижимаясь, позволяя выдохнуть и понять, что сейчас будет происходить. В таких моментах эффект неожиданности не всегда играет на руку, оба это знают, поэтому Сенку прикрывает глаза, откидывая голову назад, и расслабляется всем телом, чувствуя, как два мокрых пальца проникают внутрь и останавливаются. Ген все делал с ювелирной аккуратностью, не позволяя себе резких движений, показывая, что он видит, что он слышит и хочет позволить Сенку быть и чувствовать себя в безопасности. Прошло не больше минуты, прежде чем дыхание детектива перешло в более спокойное состояние, после чего Ген начал медленно двигать рукой, отслеживая каждый вздох со стороны парня. Сейчас в его руках человек, который готов в любую секунду подскочить, начать защищать и защищаться. Готов спасать и спасаться самому. Тот, кто готов бороться и вести за собой людей во благо справедливости. И тот, к кому Ген успел так привязаться. Кого смог так сильно полюбить. И теперь хотелось быть как можно ближе к этому человеку, буквально сливаясь в одну фигуру, прижимаясь и греясь до невозможного. — Еще, Ген… — шепчет Сенку, чуть поддаваясь вперед, насаживаясь, ища больше движений и трения. — Прошу… Ген на это влюбленно улыбается, добавляя еще один палец, двигая чуть сильнее, сгибая фаланги и растягивая. Второй рукой он мягко гладит член детектива, больше дразня, нежели стимулируя, размазывая выступившую смазку, время от времени нагибаясь, чтобы провести языком от основания до головки и опалить кожу горячим дыханием, пока Ишигами шумно стонет от этого действия, прогибаясь и поддаваясь ниже. Как можно нежнее, Ген дотрагивается до чувствительного местечка внутри, внимательно отслеживая незамедлительную реакцию удовольствия со стороны Сенку, когда тот выгибается, закатывает глаза и издает громкий стон практически не своим голосом. — Думаю, ты уже готов, — улыбается Ген, нависая над детективом, чтобы получить долгожданную порцию сладких поцелуев, которые умеет дарить только один человек на всем белом свете. Это не быстро, не страстно и грубо. Они целуятся медленно, впитывая с каждым движением губ все больше и больше чувств и эмоций друг друга, разделяя то, что происходит между ними, и пряча это где-то в груди, чтобы в холода грело, а в страхе защищало и оберегало. Сенку тихо постанывает в губы, стоит почувствовать, как Ген прижимается к нему сильнее, разводя ноги детектива и вытаскивая пальцы. У Сенку никогда не было такого нежного и трепетного секса, хотя он даже не предполагал, что ему такое понравится. Да, изводить ласками другого он всегда умел, чувствуя и наслаждаясь процессом, но чтобы с его телом, что уже преодолело столько боли и нагрузки, так аккуратно обходились, будто детектив — драгоценная фигурка из хрусталя, передающаяся в царской семье из поколения в поколение? Он не помнил ни одного своего партнера, что настолько старательно пытался показать этот маленький мир безопасности, оставаясь наедине. Ген буквально делал все, чтобы Сенку мог чувствовать себя уязвимым и не бояться этого. Наслаждаться собственной уязвимостью. Сделав глубокий вдох и выпустив из груди весь воздух, Сенку откинулся на подушку, прикрыв глаза, давая сигнал, что он готов и хочет этого, на что Ген, зачарованный такой открытостью всегда напряженного человека перед собой, любовно огладил пальцами скулу детектива, полностью входя и останавливаясь. Это было… по-неземному. Сенку и вправду почувствовал что-то такое, необыкновенное, инопланетное даже. Потому что невозможно ощутить такое, находясь в этой вселенной, на этой планете и будучи обычным человеком. Это как шоковая терапия, направленная не на исцеление путем боли, а на доставление удовольствия, когда будто миллион заряженных током иголочек прошивают твое тело, не доводя до болезненных ощущений, останавливаясь на тонкой грани между агонией и сладостным удовольстием. В момент, когда Ген вошел полностью, останавливаясь и придерживая тело парня за бедра, Сенку прогнулся, издав низкий стон, приоткрыв, но тут же закатив глаза, стоило увидеть раскрасневшегося психолога, так хитро и нежно смотрящего ему, детективу, в глаза. — Ты в порядке, дорогой? — щурится Ген, пытаясь хотя бы словами вернуть себе контроль. Ощущение, будто душа отделяется от тела, было психологу незнакомо. Сознание плыло, перед глазами все растекалось, не позволяя видеть ничего, кроме человека перед собой, что буквально растаял на его кровати, в его руках, под его взглядом. Не удар током и не жар, а медленное погружение в идеальной температуры воду бассейна, в котором ты не чувствуешь дна, но и не утонешь. Стираются рамки и границы, оставляя умиротворенное ничего в коктейле со спокойствием. Но даже эти благословенные чувства и ощущения не могут сравниться с тем моментом, когда Ген медленно двинулся назад, после чего поддался вперед, выбивая стон уже громче со стороны детектива. И со своей, к слову, тоже. Сначала это было мягко, трепетно и аккуратно. Не было громких шлепков, сжатий кожи и укусов. Лишь легкие прикосновения губ, которые дарил детективу Ген, нагнувшись ниже, оставляя дорожки поцелуев, идущие от живота: сначала по ребрам, с едва ли заметным нажимом, далее — к груди и ключицам, где, казалось Ген с удовольствием выводил языком собственную подпись, потом — выше, мокрыми касаниями от шеи к уху, опаляя влажным дыханием, вызывая мурашки по всей коже, и только после доходя до приоткрытых губ, с которых, подобно невесомым перьям, слетали короткие стоны. — Это… Так хоро-Ах! — не успевает прошептать Сенку, дергаясь и закатывая глаза, стоило психологу на пробу двинуться чуть резче и глубже, задевая чувствительное место. — Еще, Ген… — выдыхает детектив, понимая, что своими реакциями может заставить человека, в чьих руках он сейчас буквально тает, переживать. И Ген ускоряется, тихо хмыкнув и слегка прикусывая нижнюю губу Ишигами. Совсем слегка, не желая добавлять в их такое чувственное времяпровождение хоть каплю грубости или боли. Медленно выходя и резко погружаясь, Ген буквально сгорал изнутри, чувствуя это доверие, что плескалось во взгляде детектива. Казалось, если сейчас на них нападут, детектив и вправду сможет довериться психологу, чтобы тот защитил. Возможно, Сенку испытывал и показывал готовность быть защищенным, переложить груз ответственности, впервые, привыкнув быть вечным щитом и мечом в одиночку, даже не предполагая, что кто-то может оказаться рядом и всем сердцем желать помочь. Такой сильный и статный мужчина, привыкший надеяться только на себя, сейчас показывает, что он готов, может и хочет разделить с ним, с Геном, эту тяжесть бытия. А Асагири только и рад быть компаньоном для этого человека, идя в ногу, поддерживая, не боясь показаться слабым, не боясь предложить и обратиться за помощью. И сейчас, кажется, Сенку очень даже нужна помощь, судя по нетерпеливым стонам и движениям на встречу Гену. Темп ускоряется, но не переходит грань того сладкого настроя, который они установили с самого начала. Ген накрывает своей грудью грудь Сенку, прижимаясь, двигаясь быстрее, покрывая поцелуями шею и губами задерживаясь на точке пульса, что сейчас будто азбукой Морзе выстукивает слова любви на всех языках мира. Сенку поднимает руки, цепляясь за плечи и спину психолога, не позволяя отстранится ни на миллиметр, желая чувствовать тепло тела близкого человека. Будто бы именно сейчас он наконец полностью принял эту заботу и переживания, этот настрой защищать и быть рядом, что так старательно ему доносил Ген. Так чувственно. Так прекрасно. Так непривычно безопасно в чужих объятьях. Становится до боли невыносимо наконец ощущать эту спесь эмоций, вызванных присутствием одного конкретного человека рядом. Как будто это все направда, розыгрыш, шутка, будто скоро все закончится. Но Сенку не хочет позволят этому заканчиваться. Он протяжно стонет, выгибаясь и прижимаясь всем телом к Гену, чувствуя, как медленно падает на самое дно нирваны, погружаясь в теплые потоки экстаза, возносясь прямо к небу или еще десять миллиардов метафор о том, как ему сейчас становится хорошо на этой грани между потерей сознания и пиком. И Ген это чувствует, двигаясь жестче и прицельнее, прикусывая солоноватую кожу на ключице и не разжимая зубов, когда между их телами становится мокро, а Сенку царапает его спину короткими ногтями, замирая и зажмуриваясь, оставляя наслаждением для ушей психолога долгий низкий стон. И именно на этой ноте Асагири сдается, решая, что он хочет остаться с этим мужчиной навсегда.