Ненависть

***

У Ли До почти не осталось воспоминаний о семье. То, что оставалось, приходило к нему фрагментами, хрупкими кусочками, которые выскальзывали из рук, если он не держал их достаточно крепко. Поэтому он записывал их. Каждую деталь, которую мог вспомнить, он записывал аккуратным почерком в простые блокноты. Цвет одежды, которую они носили в тех вспышках воспоминаний. Выцветший отпечаток на кухонной скатерти. То, как в конце звучала некая усмешка, или слово, которое использовал только его брат. Крошечные фрагменты становились якорями, запечатлёнными чернилами. Каждый раз, когда всплывало что-то новое – запах, фраза, проблеск улыбки – он добавлял это на страницы. Спустя десятилетия число блокнотов увеличилось. Обложки их потёрлись, страницы пожелтели и размякли в уголках. Цветные записи торчали во все стороны, отражая отчаянное стремление записать давно ушедшую жизнь. Он не хотел забывать. Ни сейчас. Никогда. Воспоминания – это всё, что у него осталось, и если он отпустит их, что останется от него самого? Он хотел, чтобы это длилось. Вечно. Флуоресцентные лампы над ним мигали каждые несколько секунд, тихонько жужжа электрическими импульсами. Холодильник в углу застонал. Где-то в ванной раздался медленный, насмешливый стук воды. Каждый звук давил на него одновременно: слишком много и слишком мало, тишина одновременно оглушала и душила. Когда-то, в такие моменты, он лежал в постели и позволял воспоминаниям поглотить себя. Он возвращался к каждой ноте, воспроизводил каждую сцену, разбирал каждую деталь, пока не чувствовал, что может жить в них. Ностальгическая боль была своего рода утешением, даже когда она причиняла боль. По крайней мере, тогда его голова была забита. По крайней мере, тогда он чувствовал себя где-то на своём месте. Но теперь он не мог этого сделать. Больше нет. Голова была пустой, безжизненной, словно кто-то протянул руку и стёр годы один за другим. Прошлое исчезло, неприкасаемое, оставив его дрейфовать в настоящем, которое казалось растянутым и нереальным. Он существовал только здесь, только сейчас, в этой комнате, в этот час, бесконечно ожидая Мун Бэка. Было четыре утра. Мир снаружи всё ещё был окутан тьмой. Агенты сказали ему, что приведут Мун Бэка «утром», но что это значило? Пять часов? Девять? Одиннадцать? Время тянулось бесконечно, жестокая неизвестность терзала его. Если бы только он мог заснуть. Если бы только бессознательное состояние притупило острые углы его мыслей, позволило бы ему освободиться от бури в груди. Но сон не приходил. Не мог. Его тело было напряжено, каждый нерв настроен на частоту, которую он не мог отключить. Буря кружилась всё громче, быстрее, пока он не почувствовал, что он сам и есть не что иное, как сама буря. Перевернувшись в третий раз, он встал с кровати и снова уставился на голые белые стены. И они смотрели на него почти с насмешкой. Он начал ходить по дому. Пол был холодным, как лёд, под его босыми ногами, скрипел под его тяжестью, и каждый звук был таким резким, что голова кружилась. Он считал шаги, потом начинал сначала, потом сбивался. Его руки потирали предплечья, словно пытаясь избавиться от беспокойства, засевшего под кожей. Он взял сумку и сел обратно за стол, аккуратно разложив тетради на деревянной поверхности. Он подумал было открыть их, полистать, напомнить себе о том, что действительно важно. Но его рука всё ещё зависала над обложкой, не в силах пошевелиться. Потому что в последнее время, когда он их читал, слова больше не казались ему своими. Всё казалось каким-то далёким. Его почерк казался странным, отстранённым, словно принадлежал кому-то другому, писал о чьей-то чужой жизни. Единственные образы, которые возникали легко, ярко, с поразительной ясностью, вовсе не были связаны с его семьёй. Они были связаны с Мун Бэком. То, как его голос разносился по всей комнате, куда он входил. Как он улыбался. Мелькание взгляда, достаточно острого, чтобы ранить. Тетради должны были стать для него опорой, но теперь они расплывались, а мысль о Мун Бэке казалась острее, свежее и безжалостно живой. Он закрыл глаза. Попытался вспомнить голос отца. Улыбку брата. Глаза матери. Ничего не вышло. Только Мун Бэк, прислонившийся к больничной койке, с такой острой ухмылкой на губах, что она пронзила череп Ли До. Ли До прижал ладони к глазам, пока в темноте не засверкали белые искры. Он стиснул зубы. Он не хотел этого. Не хотел потерять единственное настоящее, что у него осталось. Но время шло. 4:22 утра. Он снова встал, проверил замки на двери, шторы, расположение оружия. Всё было точно на том же месте, что и пять минут назад. И всё же он проверил ещё раз. Гул флуоресцентных ламп становился громче, сверля уши. Пульс участился, подстраиваясь под ритм. Капелька в ванной стала метрономом, раздирая его на части с каждым ударом. Проходя мимо зеркала в коридоре, он остановился. Его отражение смотрело на него – бледное, с запавшими глазами, с искусанными губами, с кровавым пятном на подбородке, которое он забыл вытереть. На мгновение ему показалось, что он видит кого-то другого. Не себя. Очертания лица размылись, вытянулись, и он вспомнил выражение лица Мун Бэка – усталое и одновременно насмешливое. Он быстро отвел взгляд. 4:41 утра. Он откинулся на кровати, вцепившись в простыни так крепко, что костяшки пальцев побелели, словно пытаясь удержаться в реальности. Будто не желая ускользнуть. «Потому что ты не знаешь, как оставить меня в покое. Ты всегда рядом», — сказал Мун Бэк тем вечером. Его улыбка пронзила Ли До. Означало ли это, что другой мужчина чувствовал то же самое? Словно проклятие сковало их обоих, сковало без возможности освободиться. Умрёт ли он вместе с другим мужчиной в этом доме? Проснётся ли он или заснёт с мыслью о ком-то ещё? Он начал думать о Мун Бэке. Не о его лице, глазах или изгибе губ. А о настоящем мужчине, о мальчике до того, как мир его погубил. Каково это – расти без семьи, быть проданным за органы, ещё до того, как он стал достаточно взрослым, чтобы понимать, что происходит? «Сине-коричневый». Это не могло быть его настоящим именем. Ни один человек не может быть определён только по прилагательным, связанным с его глазами. Был ли Мун Бэк вообще человеком? Был ли он чем-то меньшим? Был ли он чем-то большим? У Ли До закружилась голова. Холодный пол поднялся ему навстречу. Треск. Глухой стук. И тьма. — Всё болело. Конечности онемели и исхудали, спина затекла, в голове стучала тупая боль. Стул под ним скрипел. Руки, вжимавшиеся в стол, прижимали голову к твёрдой поверхности, побелели, словно кости. Медленно он поднялся, моргая от размытого круга. Часы тикали, равнодушные. 11:35 утра. Он потер глаза, крепко их зажмурил, а затем снова открыл. 11:36 утра. Он что, уснул? Он не мог вспомнить. Агенты уже прибыли? …Мун Бэк? Он ещё раз всё проверил. Замки. Ящики. Стулья. Окна. Ничего необычного. Затем он прошёлся по комнатам, методично, словно высматривая любые отклонения. В ванной было тихо; время словно застыло, текло на месте. Кухня, где он упал в изнеможении, была нетронутой. Отведенная ему комната была почти стерильной, почти пустой: белые стены, большой шкаф, аккуратно заправленная кровать, тумбочки по обеим сторонам, цветочная ваза. Всё на своих местах. Гостиная была всё ещё заперта, как и в тот день, когда он только приехал. А затем комната, отведенная Мун Бэку. Ли До остановился перед дверью, резко вдохнув, чувствуя, как пульс бьётся в горле. Он медленно сосчитал: один шаг… два шага… три шага… щёлк. Он осторожно, размеренно открыл дверь, так медленно, что стук петель почти растаял в тишине. Внутри была только белизна. Стены, простыни, пустота. И тут его внимание привлек едва заметный изгиб под одеялом. Кто-то пошевелился под ним. Темно-каштановые волосы в беспорядке упали на подушку. Он замер, снова считая. Часы тикали медленно, размеренно, отмечая мгновения, тянувшиеся словно часы. Возможно ли это? Грудь Ли До сжалась, челюсти сжались до боли, руки сжались в кулаки. Всё его тело дрожало от напряжения, каждый нерв был натянут, словно проволока, готовая вот-вот лопнуть. Он подошёл ближе, медленно и бесшумно, словно приближаясь к зверю, который мог исчезнуть в мгновение ока. Он наблюдал, как одеяло едва заметно поднималось и опускалось с каждым вздохом, как пряди тёмных волос резко выделялись на фоне белого. Весь остальной мир перестал существовать. Его пальцы дрогнули. Ему хотелось прикоснуться к одеялу, убедиться, что оно реально, доказать себе, что это не очередная галлюцинация, порожденная усталостью. Доказать, что Мун Бэк здесь. Плоть и кровь. Не дым, не сон. Но он не двигался. Не мог. Пока нет. Но желание прижималось к коже, невыносимое. Часы тикали. 12:00 дня. Всё равно всё это казалось сном. Как и бесконечные ночи в больнице, когда он сидел на жёстком стуле у палаты Мун Бэка, рывками открывая и закрывая глаза, не понимая, где реальность. Может быть, и сейчас то же самое. Может быть, в голове у него сейчас слишком много ваты, чтобы отличить одно от другого. Вспомнились слова шефа: «Сделай перерыв, проясни мысли». Слишком поздно. Слишком поздно. Он принял на себя этот долг, поклялся ему. Теперь остались только он и Мун Бэк, связанные вместе, как и задумали агенты в тот день. Одеяло снова сдвинулось. Легкий вздох, но этого было достаточно, чтобы грудь заколотилась о ребра. Он прищурился, ощупывая едва заметный изгиб плеча, изящный контур шеи. Ли До медленно приблизился к краю кровати. Он уставился на шевелящуюся под одеялом фигуру. Рука выскользнула, длинная, бледная, пальцы дрогнули на краю матраса. В горле пересохло. Следующим ударил запах: антисептика, застоявшегося кофе, дыма, едва различимый, словно воспоминание. Он пронзил его чувства, тревожный, почти интимный, и скрутил что-то глубоко внутри, чему он отказывался дать название. Мун Бэк повернул голову, ресницы всё ещё тяжело касались кожи, рот слегка приоткрылся, пряди волос рассыпались по лицу. Он выглядел таким хрупким. Хрупким, но не таким, каким он был ему. Тонкие конечности, острые углы, тело, которое так легко сломать, если Ли До надавить слишком сильно. И всё же, это был тот самый человек, который поджёг Корею. Тот, кто дирижировал хаосом и смертью, словно дирижёр. Тот, кто всадил в него пулю и рассмеялся. Тот, кто вложил пистолет в дрожащие руки госпожи О. Тот, кто убил сержанта Чо. И вот теперь он лежит здесь, спящий, уязвимый, совсем рядом. «В следующий раз принеси цветы или пистолет», — сказал Мун Бэк в тот день в больнице. Ли До тоже не взял. А стоило ли? Это было бы так просто. Пистолет, одна пуля, быстрая и беспощадная. Мун Бэк вряд ли успеет осознать, как всё закончится. Или не быстро. Он мог бы сделать это так же, как Мун Бэк сделал с ним: осторожно, неторопливо, избегая уязвимых мест, растягивая момент, пока кровь не зальёт всё вокруг. Но пистолет был не вариант. Он не хотел. Не мог. Это было исключено. Цветы, значит? Он вспомнил вазу в своей комнате, её жёсткие, увядающие цветы, неловко стоявшие в затхлом воздухе. Не позволяя себе больше думать ни о чём, он повернулся, ушёл и вернулся с вазой. Он осторожно поставил вазу на тумбочку у дальней стороны кровати Мун Бэка. Тихое подношение. Заменитель. Цветы там выглядели не так. Слишком яркие на фоне стерильной белизны, слишком живые в комнате, пропахшей дезинфекцией и пылью. Взгляд Ли До упал на лепестки, края которых загибались внутрь, словно они съеживались от самого воздуха. Он представил, как они рассыпаются между его пальцами, оставляя лишь пятна, словно пепел, рассыпанный по кафелю. Его взгляд блуждал. Стул в углу. Кухонный стул. Принёс ли он его сюда? Он не мог вспомнить. Провал в памяти заставил кожу покалывать. Тем не менее, он подтащил его к кровати и сел. Пол под ним скрипнул. Как ни странно, этот звук успокоил его – нечто реальное, осязаемое в комнате, которая слишком напоминала сон. Он наклонился вперёд, уперевшись локтями в колени, дрожа всем телом от неугомонного, неутолимого напряжения. Он наблюдал, как грудь Мун Бэка поднимается и опускается, сам того не осознавая, подстраиваясь под ритм, как его дыхание синхронизировалось с дыханием другого мужчины. Всё было иначе, чем в больнице: быстрее, живее. В глубине его сознания мелькнула мысль: если он перестанет дышать, остановится ли и Мун Бэк? Часы снова тикали. 12:08 дня. Пальцы Ли До дрогнули на коленях. Ему хотелось протянуть руку, прижать её к горлу Мун Бэка, почувствовать, как там бьётся пульс; доказательство жизни, доказательство чего-то настоящего. Но рука застыла, не в силах подняться. Он не осмелился. Он не знал, хочет ли он проверить сердцебиение… или остановить его. Вместо этого он сжал кулак и так сильно вдавил ногти в ладонь, что ей стало больно, и он не мог думать ни о чем, кроме боли, даже если она длилась всего мгновение. Что он вообще делал? Он чувствовал себя так, будто его переделали, превратили в кого-то неузнаваемого. Цветы, поникшие, склонились к кровати, которую он видел краем глаза. Он представил, как Мун Бэк просыпается, видит их, как эта полунасмешливая улыбка тронула его губы, когда он сказал что-то настолько резкое, что его можно было ранить. «Цветы. Это на мои похороны?» «Нет. Не шути так». «Тогда для чего они нужны, Ли До?» "Я не знаю." «Я думаю, что да. Так скажи мне». Эта мысль заставила грудь Ли До снова сжаться, его зубы впились во внутреннюю часть щеки, пока металлический привкус крови не распространился по языку. Тишина затянулась. 12:19 дня. Тишина. Мун Бэк не двигался. Цветы не шевелились. Только Ли До слегка ёрзал на стуле, не отрывая взгляда от медленно поднимающегося и опускающегося одеяла, и едва различимого дыхания, которое продолжало рассекать воздух. Это ожидание было невыносимо. Он не мог решить, хочет ли он, чтобы Мун Бэк проснулся… или чтобы он остался таким навсегда, запертым в мгновении, где Ли До мог просто смотреть, и никто не мог этого у него отнять. А затем он сломался. Мун Бэк нахмурился, стиснув зубы. Его тело дёрнулось, ноги забились, словно отбиваясь от невидимых рук. Он ахнул. Губы зашевелились, слова полились на непонятном Ли До языке. Кошмар. Впервые Мун Бэк выглядел почти как человек. Хрупкий. Страдающий. Неужели эта лихорадочная фигура — тот самый человек, который устроил весь этот хаос? Тот самый, кто всадил в него пулю? Тот самый, кто убил сержанта Чо у него на руках той ночью? Что-то шевельнулось в груди Ли До, тяжёлое и незнакомое. Вздохи не прекращались. Судороги. И чем дольше он смотрел, тем сильнее ему казалось, что кошмар не ограничивается кроватью. Словно он выплескивался наружу, сжимая его горло и утягивая за собой. Он вскочил на ноги, стул заскрежетал по полу, словно вскрикнув. Он в последний раз взглянул на скрюченную фигуру, запечатлевая в памяти каждый её дюйм, каждую дрожь, а затем закрыл дверь. На кухне тикали часы. 12:38 дня. Что вообще произошло? Он заперся в ванной. Пылал водой в лицо, но дымка не рассеивалась. И он сделал то, что всегда делал в детстве, когда мир становился слишком большим. Он съежился, прижав колени к груди, зарывшись лицом глубоко в землю, где не мог видеть ничего, совсем ничего. И мир исчез. Или, может быть, это был он. Он так и не смог заметить разницы.