Ненависть

***

На него смотрели пустые глазницы. Из них сочились гной и кровь, тёплые и густые, стекая по зазубренным краям костей, пачкая руки и капая на пол липкими, медными струйками. У его ног лежали глаза людей, которых он когда-то знал, или, по крайней мере, тех, кого он думал, что знал. Их знакомые фигуры и лица теперь казались гротескными, искаженными настолько, что они казались одновременно узнаваемыми и чужими. Сколько они все стоили? Можно ли это хоть как-то измерить? Больше, чем камешек, уж точно. Или, по крайней мере, он на это надеялся, хотя надежда казалось хрупкой, словно могла разбиться под тяжестью его собственного взгляда. В чём разница между людьми и скотом? Можно ли свести людей к предметам, к имуществу, которое можно продать, осмотреть или выбросить? И если это правда… кем он был? Кем он стал? Его окружал круг зеркал, каждое из которых отражало и умножало ужас. У стен громоздились ящики с мясом, их содержимое блестело и лоснилось в тусклом, мерцающем свете. Кости, лишенные мышц и кожи, висели на бельевой веревке, словно жуткие украшения, отбрасывая резкие тени на потрескавшийся пол. Конечности, разорванные и сложенные, словно дрова, качались с каждым ударом сердца, грозя превратиться в груду изуродованных тел. В углу стоял чемодан с деньгами, купюры скручивались от старости, насмехаясь над ним своей инертной тяжестью. А затем – тело без лица, бледное, с запавшими глазами, неестественно сгорбленное – зеркало того, кем он мог бы стать. Кем из них он был? Кем из всех? Может быть, он был. Может быть, нет. Может быть, он был никем, лишь пустым отголоском когда-то прожитой жизни, сосудом, опустошённым до самой голой, самой уязвимой сущности. На него смотрели пустые глазницы. Из них сочились гной и кровь, тёплые и густые, стекая по зазубренным краям костей, пачкая руки и капая на пол липкими, медными струйками. У его ног лежали глаза людей, которых он когда-то знал, или, по крайней мере, тех, кого он думал, что знал. Их знакомые фигуры и лица теперь казались гротескными, искаженными настолько, что они казались одновременно узнаваемыми и чужими. Сколько они все стоили? Можно ли это хоть как-то измерить? Больше, чем камешек, уж точно. Или, по крайней мере, он на это надеялся, хотя надежда казалось хрупкой, словно могла разбиться под тяжестью его собственного взгляда. В чём разница между людьми и скотом? Можно ли свести людей к предметам, к имуществу, которое можно продать, осмотреть или выбросить? И если это правда… кем он был? Кем он стал? Его окружал круг зеркал, каждое из которых отражало и умножало ужас. У стен громоздились ящики с мясом, их содержимое блестело и лоснилось в тусклом, мерцающем свете. Кости, лишенные мышц и кожи, висели на бельевой веревке, словно жуткие украшения, отбрасывая резкие тени на потрескавшийся пол. Конечности, разорванные и сложенные, словно дрова, качались с каждым ударом сердца, грозя превратиться в груду изуродованных тел. В углу стоял чемодан с деньгами, купюры скручивались от старости, насмехаясь над ним своей инертной тяжестью. А затем – тело без лица, бледное, с запавшими глазами, неестественно сгорбленное – зеркало того, кем он мог бы стать. Кем из них он был? Кем из всех? Может быть, он был. Может быть, нет. Может быть, он был никем, лишь пустым отголоском когда-то прожитой жизни, сосудом, опустошённым до самой голой, самой уязвимой сущности. Руки схватили его со всех сторон, холодные и непреклонные, хватая за плечи, руки, ноги, туловище, волоча его в невидимые ему углы, в углы, которые, казалось, тянулись бесконечно. Это причиняло ему невыразимую боль. Он чувствовал, как кожа сползает с костей, медленное, невыносимое трение, заставляющее его дрожать от страха. Глаза, горячие и жгучие, вывалились из глазниц с влажным, тошнотворным хлопком и упали на холодный, потрескавшийся асфальт. Густая металлическая жидкость заструилась в уши, и он слышал её бульканье с каждым ударом сердца. Он закричал. Он попытался. Но не издал ни звука, лишь глухая вибрация глубоко в груди, словно воздух вокруг него полностью её поглотил. Затем его ударил запах: кровь, пот, медь, гниль. Он заполнил ноздри и проник в лёгкие, густой и неотступный. Он кашлял, давился, наклонялся вперёд, но запах всё ещё не отпускал, словно тень, от которой он не мог избавиться. Его руки рефлекторно потянулись, цепляясь за что-то, за что угодно, за какую-нибудь опору, за доказательство реальности. Но держаться было не за что. Только зеркала, только плоть, только отголоски его самого, бесконечно множившиеся, пока он не перестал различать ни единого края. Он чувствовал во рту привкус крови, насыщенный и металлический, разливающийся по языку, прилипающий к зубам. Он с силой прикусил язык, пытаясь удержаться в боли, пытаясь найти что-то реальное, за что можно ухватиться, чем можно было бы себя определить. Руки снова потянули. И снова. И снова. Каждый рывок напоминал, что он не свободен, не контролирует ситуацию. Каждый рывок отрывал от него всё больше, всё больше уверенности, пока он не перестал понимать, существует ли он вообще или же он всего лишь призрак, дрейфующий сквозь бесконечный кошмар. Тик-так. Тик-так. Этот звук вонзался в него, словно метроном игл, вонзающихся в череп. Тик-так. Она звенела и роилась вокруг него, заползая под кожу и поглощая его целиком. Затем белый. Настолько белый, что ослепил его. В голове раздался ужасный гул. Зрение затуманилось, взгляд метался, словно отказываясь задержаться на чём-то твёрдом. Что-то влажное прилипло к его щёкам. Он отчаянно потер глаза дрожащими пальцами и с силой открыл их. Белая комната. Стерильно-белая. Почти как в больнице. Ничем не отличалась от его больничной палаты. Свет давил на него, словно тяжесть, превращая всё в единообразие. Проснулся ли он сейчас? Это было на самом деле? Или это был очередной сон, вложенный в предыдущий? Может быть, он просто проснётся снова и снова, и ещё один, и ещё один, и эта цепочка будет бесконечной. Он не мог позволить себе ждать вечно, чтобы понять, где сон, а где реальность. Он должен был относиться к ним как к одному, как бы сильно это ни кружило ему голову. Мечтать означало быть слабым. А быть слабым означало быть управляемым, податливым, всего лишь пешкой в ​​руках других, которых они могли распоряжаться по своему усмотрению. Не такой судьбы он желал в последние месяцы своей жизни. У кровати стоял стул. Его коричневое дерево выглядело здесь чужеродным, пятном на фоне стерильной белизны. Кто-то его принёс? Он не помнил ничего из того, что было раньше. Словно заново родился, вырвавшись из удушающих объятий сна. И вот он здесь, увядший, дезориентированный, зажатый между четырьмя слепящими стенами. Где он был? Кем он стал теперь? Он носил слишком много имён, слишком много масок. Они спутались в его сознании, словно клубок проводов, неотличимые друг от друга. Большинство из них были даже не именами, а просто условными обозначениями: «тот высокий», «азиат», «тот странный с другими глазами», «тот с ехидной улыбкой». Принадлежало ли хоть одно из них ему? Принадлежало ли хоть одно ему? Он обыскал каждый уголок своего сознания, пытаясь вспомнить. Понять, кто он и что произошло. Холод. Тьма. Оружие. Так много оружия. И мужчина. Кто-то направил на него пистолет. Фигура у его кровати, глаза смотрели на него; испуганные, любопытные, он не мог понять. А потом морфин. Капает. Плотина прорвалась. Память хлынула. Корея. Его возвращение. Его идеалы и утопия, которую он пытался создать из гнили родной земли. Итак, он был Мун Бэком. Яркий, жизнерадостный, виляющий хвостом Мун Бэк, следующий за Ли До, словно преданный щенок. Забавно. Эта мысль чуть не рассмешила его, но грудь сжала больно, и он смог лишь прерывисто, с хрипом дышать. Игра была настолько убедительной, настолько отточенной, что, оглядываясь назад, он с трудом верил, что смог продолжать так долго. Это казалось таким изнурительным. Почти жалким. Стоит ли ему теперь всё ещё быть Мун Бэком? Не было никакого практического смысла отказываться от имени и придумывать другое. Времени осталось так мало. Можно было бы сохранить его до конца. А вот личность он мог бы отбросить и оставить гнить. Маски здесь были ни к чему. Итак. Безопасный дом. Должно быть, он был там. Он пытался восстановить события предыдущего часа: сопровождающие его агенты, шипение открывающегося замка, открывающаяся дверь. Писк. Щелчок. Затем тишина. Сгущающаяся тьма. Звон в ушах нарастал, пока не заглушил всё остальное. А потом сон. Руки. Зеркала. Удушающая, бесконечная пустота. То этого. То настоящего момента. Он был один? Агенты сообщили ему, что он будет размещён здесь вместе с Ли До на неопределённый срок, до получения дальнейших указаний. Это означало, что, вероятно, его там нет. Что Ли До где-то рядом. Может быть, ждет его. Его взгляд метнулся к тумбочке. Там стояла ваза с лилиями. Белыми лилиями. Это зрелище вызвало что-то в глубине его груди, что-то похожее на смех, но вырвалось оно прерывистым, надломленным, срывающимся выдохом, от которого болели рёбра. Цветы на похороны. Кто-то уже готовился к его похоронам. К сожалению для них обоих. Казалось, могила была ещё дальше, чем они могли надеяться. Его взгляд снова метнулся к креслу. Это было его рук дело? Ли До принёс его сюда? Он сидел там и смотрел, как он спит? Эта мысль не должна была его удивить, особенно после того, как Ли До посмотрел на него накануне вечером, когда они снова встретились. Он не должен был ничего значить. И всё же он оставил что-то странное и тяжёлое в груди, погрузившись в него, как камень, брошенный в тихую воду. Не неприятное. Неприятное. Просто странное. Незнакомое. Что-то, чему он не мог дать точное название. Чем сейчас занимался Ли До? Возможно, он ходил по комнате, одержимо проверяя замки, считая выходы, переставляя стулья, пока углы не стали его устраивать. Или, может быть, он сидел за кухонным столом, сцепив руки, и смотрел в стены, пока его разум не схлопнулся. Он не мог знать, что именно, но ответ не имел значения. В любом случае, его присутствие тревожило Ли До до глубины души. Это было несомненно. И эта уверенность забавляла его. После всего – после пуль, похорон, шрамов, которые он сам нанёс другому человеку, именно Ли До, как никто другой, теперь был обязан следить за ним. Оберегать его. Жить в его тени, днём и ночью. Ирония этого щекотала ему кожу, пока он чуть не рассмеялся. Он чувствовал это в той комнате, в её густом воздухе: тревогу Ли До , как сами мысли этого человека казались такими громкими, жужжащими, словно рой мух, вокруг них обоих. Мун Бэк почти пожалел его. Почти. Его удивило не само напряжение, а его глубина. Его присутствие оставило глубокий след в душе Ли До , даже больше, чем он когда-либо ожидал. Не то чтобы он был невосприимчив к этому. Ли До часто преследовал его сны, сны, которые не отпускали его даже после пробуждения, так что ему хотелось стереть кожу до крови, стереть память, сделать что угодно, лишь бы избавиться от этого отголоска. Но разница была очевидна. Для Мун Бэка Ли До был источником раздражения, от которого он не мог избавиться. Для Ли До Мун Бэк стал чем-то совершенно иным. Он видел всё. Как взгляд Ли До скользил по нему с головы до ног, запоминая. Как сжимались его кулаки, кусая щеку до крови, оставляя медный привкус во рту. Страшный блеск в его глазах, широких и остекленевших, словно он видел не Мун Бэка , а какую-то фигуру за его пределами, почти святую, неприкосновенную. Конечно, нет. Даже близко нет. Но сама мысль о том, что Ли До может думать иначе, вызывала в Мун Бэка что-то злорадное, тёмное и безумное. Вся ситуация была безумной до безумия, и ему это в каком-то смысле нравилось. Хотя, наверное, и не стоило. Мун Бэк с трудом выпрямился, простыни вяло соскользнули с его тела. Конечности казались какими-то неправильными, одновременно расслабленными и тяжёлыми, висели под странными углами, словно принадлежали кому-то другому. Каждое движение было неловким, слегка замедленным, словно тело ещё не решила, хочет ли оно ему подчиняться. На мгновение он замер на краю кровати, прижав босые ноги к прохладному полу, пытаясь вернуть им равновесие. Рубашка влажным липла к коже, сморщившись и промокнув на спине и подмышках. Наверное, ему стоит принять душ. Лилии снова поймали его взгляд. Их склоненные головки, казалось, насмешливо склонилась к нему, высмеивая его нерешительность. Даже у них не осталось к нему сердца, их края уже загибались внутрь, постепенно отмирая. Хотя, конечно, у них не было на то причин. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза и проверил, на что способны ноги. Пол тихонько скрипел под его тяжестью. Каждый шаг казался громче, чем должен был быть. Подойдя к двери, он осознал, насколько тихо в комнате. Ни ветерка. Ни слабого городского гула. Только тихое жужжание флуоресцентных ламп над головой и шёпот собственного дыхания. Комната оказалось меньше, чем казалось поначалу. Слишком квадратная, слишком аккуратная. Стены были пустыми, удушающе белыми, без каких-либо украшений, словно холст, к которому никто не осмелился прикоснуться. Краска на ощупь была меловой, высыхала в спешке, оставляя шершавую текстуру под пальцами. Не дом. Даже не отель. В ней царила пустота зала ожидания или камеры содержания под стражей, обставленной мебелью. Стул всё ещё стоял у кровати. Коричневый, поцарапанный по краям, единственный предмет в комнате, который выглядел обжитым. Он провёл пальцем по спинке, ощутив лёгкую липкость старого лака. Если Ли До сидел там и смотрел, как он спит, что он чувствовал? Гнев, сдерживающий желание покончить с ним? Жалость к хрупкому человеку перед ним? Или и то, и другое? Или, может быть, ни то, ни другое. Мун Бэк не знал, но в глубине души очень хотел узнать. Он повернул ручку. Дверь открылась без сопротивления. Коридор был узким и тускло освещенным, стены выкрашены в тот же стерильно-белый цвет. Никаких личных деталей, никаких фотографий, никаких книжных полок, никакого беспорядка, только четыре двери, выстроившиеся в ряд, словно камеры. Он медленно вышел, тихонько щелкнув за собой дверью. От первой двери слабо пахло моющим средством, возможно, отбеливателем. Ванная, предположил он. От второй стоял более сильный запах пыли и дерева, вероятно, это была кухня. Третья была заперта, на ней был кодовый замок. Похоже, не все комнаты были ему доступны. Мун Бэк заметил это, но не стал задерживаться; у него было время, ещё есть время. В конце концов, он найдёт способ войти, не нужно было торопиться. Четвёртая дверь не испускала ни запаха, ни замка, ничего, что могло бы его предупредить. Это возбудило его любопытство, и он открыл её. Внутри оказалось ещё одна спальня, точно такая же, как его собственная. Слишком чисто, слишком бело, слишком чётко. Он порылся в тумбочке и нашёл пустую упаковку из-под таблеток, несколько из которых были скомканными и уже использованными, а также записку, полную замысловатых каракулей, которые он не смог разобрать. Линии переплетались друг с другом; это словно был какой-то древний, нечитаемый язык. В комоде аккуратно сложенная одежда, в основном тёмных цветов: чёрного и тёмно-синего. Свежевыстиранная. Lee Do's. Мун Бэк вышел из комнаты, чтобы проверить остальных. В доме было тревожно тихо. Пока что он казался одиноким, но догадался, что Ли До не задержится надолго: у него была привычка держаться рядом, словно тень. На кухне было невыносимо тихо. Стол был пуст, если не считать единственной кружки у края, с засохшим кофейным пятном на ободке. Он провёл по нему большим пальцем, чувствуя шершавость пятна. Не его. Ли До. Эта мысль не отпускала его, словно он всё ещё видел человека, сидящего здесь, сгорбившись и смотрящего сквозь стол в какую-то зияющую пустоту, видимую только ему. Он не был уверен, что это о нём говорят, но не мог перестать думать об этом, думал ли Ли До о нём, занимаясь этими мелкими, обыденными делами. Это не должно было иметь значения, не должно было на него влиять, и всё же влияло. Хотя никто никогда об этом не узнает. На столешнице лежал полу завёрнутый батон хлеба, уже затёртый по краям. Ли До вообще его ел, или кто-то решил, что он не сможет без него выжить, ведь он так долго провёл в Америке? Холодильник тихонько гудел, глухой механический гул нарушал тишину. Он открыл его, ожидая чего-то, чего угодно. Внутри: бутылка воды. Пакет молока, нераспечатанный. Больше ничего. Рабочую. Едва-едва. Он снова закрыл ее, на этот раз медленнее, слушая, как дверь с тихим щелчком захлопнулась. Мун Бэк прислонился к стойке и обвёл взглядом помещение. Окна были заперты, на них были тяжёлые стальные засовы. Тонкие серые шторы словно были созданы для того, чтобы поглощать свет, а не пропускать его. Он пересёк комнату, попробовал защёлку на одном из окон и обнаружил, что она не поддаётся. Ни на миллиметр. Это был не безопасный дом. Это была клетка. Он ухмыльнулся про себя. Типично. На столе лежала тонкая тетрадь, пожелтевшая по краям. Он раскрыл её, ожидая чего-то личного или откровенного, но она была полна цифр, выстроенных аккуратными столбиками, дат, расставленных с навязчивой точностью. Зачем – он понятия не имел. Он закрыл её, не тронув, и вернулся в коридор. Ванная оказалось именно такой, как он и предполагал: холодная плитка, лёгкий запах плесени, витавший в воздухе, несмотря на едкий запах отбеливателя. Раковина, зеркало, покрытое водяными разводами, капающий кран. Он повернул ручку, чтобы заглушить шум, но купание возобновилось, как только он отстранился. Зеркало поймало его отражение: его собственное лицо, бледное, худое с тех пор, как он в последний раз как следует на него смотрел. Волосы спутались, прилипнув ко лбу, губы сухие и потрескавшиеся. Улыбка, которая его тронула, здесь выглядела неправильной, слишком резкой для стерильного света. Он смотрел на себя, пока отражение не показалось ему больше не его, лишь ещё одной маской, которую нужно сбросить. Он оставил дверь ванной приоткрытой. Делать было нечего, и он опустился на пол, прижавшись спиной к холодной, стерильной стене. Вокруг него расстилалась бесконечная, удушающая белизна, и он прижал колени к груди, пытаясь почувствовать хоть что-нибудь, кроме боли в костях. Он подумал, нет ли у него способа раздобыть морфин. Неужели агенты собираются оставить его здесь, одного, голодного, без сна, корчащегося от этой постоянной, грызущей боли? Нет. Этого не может быть. Они не станут так его растрачивать. Он был слишком полезен для них, чтобы позволить ему полностью потерять сознание. Объективно, разумнее было держать его под седацией, сделать послушным, готовым следовать их указаниям, даже если, по правде говоря, он никогда этого не сделает. Было ли у Ли До что-нибудь подобное? Таблетки, шприц, что-нибудь, чтобы смягчить невыносимое? Он надеялся на это. Он почти представлял, как этот человек тихонько ходит по кухне, аккуратно раскладывая что-то на подносе, словно готовя его к какому-то ритуалу, как-то смягчая ожидание. Что делает человек, когда боль становится невыносимой, когда каждый нерв кричит, а тело словно пытается предать? Когда проще было бы прекратить борьбу, покончить с ней, рухнуть в пустоту, как бы он ни хотел? Кричит ли он? Шарит ли в руках что-то под рукой? Пытается ли выцарапать кусочек покоя из самих половиц? Или же он лежит, молча, стиснув зубы, устремив взгляд в белый потолок, пытаясь вспомнить, что значит вообще чувствовать себя живым? Он подошёл к маленькому столику в углу, его пальцы скользили по гладкой поверхности, по блокноту, заполненному цифрами, которые он не мог прочитать, по чашке, оставленной Ли До, с засохшим кофейным кольцом. Всё, чтобы почувствовать контакт, чтобы обрести опору. Руки дрожали, и металлический привкус крови снова появился на языке, призрак боли из прошедших ночей. Мысли его путались. Страх? Гнев? Смесь того и другого? Может быть, что-то совершенно иное, чему он не знал названия. Что-то, что существовало только тогда, когда он был один, лежал на полу этой белой клетки и ждал, когда Ли До , агенты или кто-нибудь ещё придёт и осмыслит окружавшее его ничто. Он ещё крепче прижался к стене. Пол был жёстким, неумолимым, а пустота комнаты давила со всех сторон. Тишина была такой полной, такой абсолютной, что ему казалось, будто она поглотит его целиком, если он пошевелится. И тут его осенила холодная и острая мысль: может быть, ему не нужен чей-то покой. Может быть, покой он может получить сам. Но как умирающий, в ловушке, одинокий, с болью, слишком сильной, чтобы её назвать, находит в себе силы что-то сделать? Он закрыл глаза, крепко обхватил колени руками и ждал ответа.