Формула любви / Twenty one pilots

Приемное отделение напоминало штаб-квартиру команды после сокрушительного поражения. Повсюду сидели и стояли люди в форме Mayfield Racing, но вместо привычного гомона царила гнетущая, похоронная тишина. Воздух был тяжелым от запаха антисептика и бессильной тревоги. За стеклянной стеной палаты интенсивной терапии, в коконе из проводов и трубок, лежал Тайлер. Его лицо было бледным и чужим под кислородной маской. Белые бандажи на руке и плече скрывали, но не могли скрыть полностью, жуткие контуры ожогов. Мониторы тихо пищали, вычерчивая ровные, но слишком хрупкие линии его жизненных показателей. В коридоре, на жестком пластиковом стуле, сидел Джош. Его правая рука была туго забинтована от пальцев до локтя — молчаливое свидетельство его отчаянной попытки спасти. Он не плакал, не метался. Он просто сидел, вжавшись в спинку. Его свободная рука лежала на колене, пальцы слегка подрагивали. В холле на стене тихо работал телевизор. Кто-то из медсестр забыл его выключить. Шли спортивные новости. И вдруг... знакомые кадры. Замедленная съемка. Его собственный болид, замирающий на трассе. Он сам, выскакивающий из кокпита... Бегущий к дымящимся обломкам... Крупный план его лица, искаженного не криком, а сосредоточенным ужасом. И потом... самый страшный кадр. Крупно. Он тащит на себе тело Тайлера, и на его плече видна та самая, обугленная, алая рана... Джош замер. Дыхание его остановилось. Он видел, как несколько механиков в холле вздрогнули и отвернулись. Как Дебби поднесла руку ко рту. Он медленно, очень медленно поднялся. Его движения были заторможенными, как у человека во сне. Он не побежал. Он пошел к телевизору ровным, неестественно спокойным шагом. Аарон сделал движение, чтобы встать, но Дебби мягко положила ему руку на плечо, останавливая. Джош подошел к телевизору. Он не кричал. Не бил по экрану. Он просто протянул руку и нажал кнопку выключения на боковой панели. Изображение пропало, экран почернел. В наступившей тишине был слышен только монотонный писк аппаратуры из палаты Тайлера. Джош стоял спиной к ним, глядя на черный экран, в котором отражалось его собственное изможденное лицо. Его плечи были напряжены. — Выключите это, — произнес он тихо, но так, что было слышно в самой дальней углу. Его голос был ровным, но в нем была стальная, ледяная поволока. — Пожалуйста. Больше не включайте. Он обернулся. Его глаза были сухими, но в них стояла такая бездонная, холодная боль, что смотреть на него было невыносимо. — Они не имеют права, — добавил он уже почти шепотом, глядя куда-то мимо Аарона и Дебби. — Это не их история для показа. Аарон подошел к нему и молча положил руку ему на здоровое плечо, крепко сжав. — Больше не увидят, — пообещал он. — Я позабочусь. Дебби подошла с другой стороны, обняла его за талию. — Он выкарабкается, милый, — прошептала она. — Он сильный. А ты... ты молодец. Джош кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он позволил им повести себя обратно к стулу. Он снова сел, снова уставился на Тайлера за стеклом. Но теперь его дрожь утихла. Его боль была загнана внутрь, спрятана под слоем ледяного спокойствия. Он не сломался. Он просто замер, как часовой, который будет стоять на посту столько, сколько потребуется. Дверь в палату приоткрылась, и вышла та же усталая медсестра. Ее взгляд скользнул по замершей в ожидании команде и остановился на Джоше. — Он пришел в себя. Ненадолго, и он еще очень слаб, — она говорила тихо, но в гробовой тишине коридора ее было слышно всем. — Но он в сознании. Можете зайти... но только один. Ненадолго. Все взгляды автоматически обратились к Джошу. Он медленно поднялся с пола, его лицо было маской. Он кивнул и, не говоря ни слова, прошел в палату. Воздух внутри был стерильным и холодным. Писк аппаратуры казался громче. Тайлер лежал, прикованный к койке, его глаза были приоткрыты, взгляд — мутный и несфокусированный. Но когда он увидел Джоша, в них мелькнула искра осознания. Джош подошел к кровати, инстинктивно убирая свою забинтованную руку за спину. Он не хотел, чтобы Тайлер это видел. Не сейчас. — Эй... — голос Тайлера был хриплым шепотом, едва слышным через маску. — Ты... ты тут. Джош кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он видел, как глаза Тайлера наполняются влагой. — Прости... — прошептал Тайлер, и по его щеке скатилась единственная слеза. — Я... я не послушал тебя. Это я... я во всем виноват. — Не говори так, — голос Джоша сорвался. Он сел на край стула, здоровой рукой осторожно дотронувшись до его незабинтованного предплечья. — Никто не виноват. Так вышло. Главное, что ты жив. В этот момент дверь снова открылась, и вошел главный врач — пожилой мужчина с серьезным, усталым лицом. Он кивнул Джошу. — Я рад, что вы здесь. Состояние стабилизировалось, но... — он взглянул на планшет , — перечень повреждений обширен. Глубокие ожоги второй и третьей степени на левом плече и предплечье. Сильное растяжение связок правого плеча. Трещины в трех ребрах. Сотрясение мозга тяжелой степени. И, конечно, шок. Восстановление будет... долгим. И болезненным. Каждое слово было как удар ножом. Джош сидел, сжав кулаки, чувствуя, как сжимается его собственное больное ребро. Он кивал, не в силах поднять взгляд. Врач закончил, еще раз кивнул и вышел. В палате снова воцарилась тишина, нарушаемая только мерным писком мониторов. Джош пытался собраться с мыслями, найти слова утешения. Но Тайлер смотрел на него. Его взгляд, еще недавно мутный, теперь был острым и пронзительным. — Джош... — он прошептал. — Что с твоей рукой? Почую ты ее прячешь? Джош замер. Он попытался отвести взгляд. — Да так... пустяки. Поцарапался. — Покажи, — голос Тайлера стал чуть тверже. В нем прозвучал отголосок привычного командирского тона. Джош медленно, будто против своей воли, вытащил из-за спины забинтованную руку. Он не смотрел на Тайлера. Тот несколько секунд молча смотрел на толстый слой бинтов, на торчащие из-под них покрасневшие, обожженные участки кожи. Его лицо исказилось от новой, еще более горькой боли. — Это... это когда ты меня тащил? — его голос снова сорвался на шепот, полный ужаса и вины. Джош молча кивнул, глядя в пол. — Боже... — Тайлер закрыл глаза, и по его лицу потекли слезы. — Нет... Джош... прости... Из-за меня... из-за моего тупого упрямства... я... я тебя покалечил. — Перестань, — резко сказал Джош, наконец поднимая на него глаза. В его глазах тоже стояли слезы. — Я бы сто раз обжегся, лишь бы ты был жив. Понял? Это всего лишь рука. Она заживет. Но Тайлер уже не слушал. Он отвернулся к стене, его плечи сгорбились, и его тело сотрясали беззвучные, отчаянные рыдания. Он винил себя не только за свою боль, но и за боль того, кто его спас. И это ранило его гораздо глубже, чем любые ожоги. Тайлер задыхался, его рыдания становились все громче, переходя в истерику, от которой пищали мониторы. — Пойми... я пойму... если ты... если ты не захочешь этого... — он захлебывался слезами, слова вылетали обрывочно, бессвязно. — Такого... такого уродца... с этими шрамами... ты... ты не должен это терпеть... Ты заслуживаешь... кого-то целого... а не... Он не договорил. Джош, не в силах больше это слушать, резко наклонился и прижался губами к его губам, затыкая ему рот не словами, а поцелуем. Он был грубым, отчаянным, влажным от слез — своим и Тайлера. Тайлер замер от шока, его тело перестало трястись. Джош отстранился, его глаза горели. — Замолчи, — его голос дрожал, но в нем не было ни капли сомнения. — Просто заткнись и слушай. Он схватил здоровой рукой руку Тайлера — ту, что была меньше всего повреждена, — и прижал ее к своей груди, к бешено колотившемуся сердцу. — Ты чувствуешь это? Это бьется для тебя. Только для тебя. Оно не在乎 про твои шрамы! — он почти кричал, не обращая внимания на то, что происходит за стеклом. — Эти шрамы... они часть тебя. А ты — часть меня. Понимаешь? Я не уйду. Никуда. Ни за что. Он снова поцеловал его, уже мягче, стараясь передать через это прикосновение всю свою боль, весь свой страх, всю свою ярость и всю свою любовь. — Ты мой, — прошептал он, прижимаясь лбом к его лбу. — С ожогами, со сломанными ребрами, с твоим дурацким упрямством... весь. Мой. И точка. А если ты еще раз скажешь, что я тебя брошу, я... я привяжу себя к этой кровати и буду тут сидеть до конца своих дней. Понял? Тайлер смотрел на него широко раскрытыми, полными слез глазами. Его дыхание постепенно выравнивалось. Истерика отступила, сломленная его напором, его грубой, безрассудной, но такой искренней правдой. Он медленно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его пальцы слабо сжали руку Джоша. *** Прошло несколько недель. Они были похожи на долгий, изматывающий марафон, где финишная черта постоянно отдалялась. Первые дни были самыми тяжелыми. Джош практически переселился в больницу. Он ночевал в неудобном кресле у кровати Тайлера, просыпаясь от каждого его стона, каждого шороха. Рано утром, пока Тайлер еще спал, он бежал в отель — принять душ, сменить одежду, проглотить на бегу кофе. Потом — тренировки. Они стали для него не целью, а необходимостью, способом выплеснуть накопившийся ужас и беспокойство. Он выкладывался на все сто, доводя себя до изнеможения, чтобы не оставалось сил на мысли. После — короткие гонки, где он ездил с холодной, безрассудной яростью, заставляя команду затаивать дыхание. И ближе к вечеру он снова возвращался в больницу. Иногда не с пустыми руками — приносил свежий номер гоночного журнала, где был репортаж о них, или новую видеоигру, чтобы было чем отвлечься, или просто его любимые сэндвичи, которые Тайлер почти не ел. Он стал руками и ногами Тайлера. Делал за него то, что мог: помогал медсестрам переворачиваться, поправлял подушки, читал вслух сводки с тренировок, когда у Тайлера болела голова от экрана телефона. Он был его связью с внешним миром, его якорем. И при этом старался не показывать, как сам валится с ног от усталости. Потом Тайлеру стало лучше. Его перевели из реанимации в обычную палату. Джош перестал ночевать в больнице, но его дни по-прежнему были расписаны по минутам: свои тренировки, свои гонки — и долгие вечера у больничной койки. И гонки... Гонки изменились. Теперь Джош ездил не для себя. Он ездил для него. Каждая победа, каждый подиум, каждый удачный обгон был посвящен Тайлеру. Он брал свой телефон сразу после финиша, еще не сняв шлем, и звонил ему. — Видел? — хрипел он в трубку, задыхаясь от адреналина. — Видел, — тихо отвечал Тайлер, и в его голосе на секунду прорывалась гордость, заглушая боль. Тайлер смотрел все заезды по больничному телевизору. Но экран телевизора стал для него безопасным барьером. Настоящее зеркало в ванной он избегал. Вместо этого появилась черная перчатка из ткани. Она закрывала ему кисть и половину предплечья, маскируя самые страшные ожоги. Он носил ее постоянно, даже когда спал. Она стала его новой, жутковатой униформой. Футболки с коротким рукавом исчезли из его гардероба, сменились на темные кофты с длинными рукавами, даже в палате, где было душно. Он улыбался Джошу, шутил, интересовался делами команды. Но это была лишь тонкая скорлупа. Под ней прятался человек, который больше не узнавал собственное отражение и боялся чужих взглядов. И Джош видел это. Видел и молчал, продолжая быть его стеной, его самым ярым и преданным болельщиком, надеясь, что однажды эта стена рухнет и выпустит наружу того Тайлера, которого он знал. *** Джош замер в дверном проеме, застигнутый врасплох. Он привык заходить в палату без стука, как к себе домой, но сейчас там, кроме Тайлера, был кто-то еще. У кровати, спиной к двери, сидела женщина. Строгая прямая спина, аккуратно уложенные седые волосы. Она что-то тихо говорила Тайлеру, и он слушал ее, опустив глаза, с тем выражением виноватой покорности, которое появлялось у него только в разговорах с матерью. Сердце Джоша упало куда-то в ботинки. Мама. Он знал о ней, конечно же, Тайлер иногда звонил ей, но виделись они редко. И вот она здесь. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он был в старом растянутом свитере, тренировочных штанах, с мокрыми от дождя волосами. Он нервно провел здоровой рукой по голове, пытаясь хоть как-то придать себе приличный вид. Тайлер заметил его и слабо улыбнулся. — Ма, это Джош. Женщина обернулась. У нее были такие же, как у Тайлера, пронзительные, всевидящие глаза. Она медленно поднялась с стула. Джош замер, готовясь к оценке, к молчаливому осуждению, к тихому вопросу в глазах: «И это тот, из-за кого мой сын чуть не сгорел заживо?» Но она не стала его оценивать. Она подошла к нему и, не говоря ни слова, взяла его руки в свои. Ее пальцы были прохладными и удивительно мягкими. Ее взгляд упал на его правую руку, на грубую кожу, выглядывающую из-под свитера . Потом она посмотрела на аналогичный , но гораздо более страшный ожог на руке своего сына. И тогда ее глаза наполнились слезами. Не слезами горя или упрека. Слезами бесконечной, всепоглощающей благодарности. — Джош, — произнесла она тихо, и ее голос дрожал. Она сжала его руки крепче. — Спасибо тебе. Спасибо, что не испугался. Спасибо, что полез в этот огонь. Спасибо, что вытащил моего мальчика. Джош стоял, не в силах пошевелиться или вымолвить слово. Вся его нервная готовность к защите, к оправданиям, разом улетучилась. Он смотрел на эту женщину, видел в ее глазах не вину, а признание его боли, его поступка, и ком встал у него в горле. — Я... — он попытался что-то сказать, но голос сорвался. Он только покачал головой, словно говоря: «Не за что. Я просто не мог иначе». Она поняла. Она отпустила одну его руку и ладонью коснулась его щеки, коротко, по-матерински. — Он говорит, ты все это время здесь. Что ты ему очень помогаешь. — Она посмотрела на Тайлера, и в ее взгляде смешались боль и гордость. — Он счастливчик, что у него есть ты. Тайлер смотрел на них, и на его лице впервые за долгое время не было ни тени стыда или сожаления. Было только облегчение. И какое-то странное, новое чувство — будто две самые важные части его жизни, наконец, встретились и признали друг друга. В тот вечер они говорили совсем о другом — о погоде, о больничной еде, о планах на восстановление. Но в воздухе висело что-то новое, теплое и прочное. Доверие, заслуженное не словами, а огнем и болью. И Джош больше не нервничал. Он просто был там. С ней. С ним. Со своей обожженной рукой, которая стала не символом вины, а знаком чего-то гораздо большего.