Формула любви / Twenty one pilots

Тишина была не просто отсутствием звука. Она была физической болью. Она будила его по утрам, разворачиваясь на простыне с его стороны кровати — холодной и нетронутой. Он завтракал один, и его взгляд автоматически искал через стол ту самую улыбку, что обычно будила его лучше кофе. Но стул напротив был пуст. Навсегда пуст. Гараж «Мэйфилд» оглушал его не шумом, а памятью. Здесь, в его боксе, он ловил запах его шампуня в воздухе, которого не могло быть. Он оборачивался, чтобы поделиться шуткой, или поймать его взгляд перед выездом — тот особенный, полный любви и адреналина, что заряжал лучше любого двигателя. Но пространство рядом было мёртвым. Никого. Только холодная сталь и чужие лица. Тренировки стали адом. Каждая натянутая мышца кричали не от нагрузки, а от пустоты внутри. Он бил по груше до тех пор, пока костяшки не сдирались в кровь, пытаясь выбить из себя его образ. Его смех. Тепло его кожи под своей ладонью. Как он прижимался к нему ночью, доверчиво и беззащитно, совсем не таким, каким был на трассе. Дебби пыталась быть матерью, которой у него не было. Она приносила домашнее печенье, которое он так любил, и гладила его по спине, когда он сидел, сгорбившись, в углу. Он говорил «спасибо» и оставлял угощение нетронутым. Еда была безвкусной, как пепел. Дженна, обычно язвительная и резкая, теперь говорила с ним мягко, обходя острые углы. Она стала его щитом от прессы, от лишних вопросов, беря весь удар на себя. Он видел это и чувствовал вину. Ещё большую вину. Аарон... Аарон просто молчал рядом. Он не давал советов. Он приходил вечером, садился в кресло напротив и молча наливал два стакана виски. Один — Джошу. Второй — себе. Они пили молча. И в этой тишине было больше понимания, чем в любых словах. Аарон знал. Он знал, что потерял не просто пилота. Он потерял часть их семьи. И видел, как от Джоя оторвали половину души. Джош выполнял свою работу с пугающей, механической точностью. Он выезжал на трассу, слушал инженеров, говорил по радио. Но это был просто навык, мышечная память. Огня не было. Той ярости жизни, той жажды победы, что раньше зажигала трибуны, — не было. Он был пустой оболочкой. По ночам он прокручивал их последнюю ссору снова и снова. Он видел, как боль в глазах Тайлера сменялась ледяной решимостью. И он понимал. Он понимал, что это он, своими ядовитыми словами, своим неверием, своим страхом потерять его, — сам pushed him away. Он убил самое дорогое, что у него было, своими же руками. Он был один. А в тысячах километров от него был человек, чьё дыхание он чувствовал на своей коже. Чьё сердцебиение он слышал ночью. И теперь этот человек носил чужие цвета. Улыбался чужим людям. И, возможно, уже забывал его. *** Вечерний полумрак комнаты разорвало яркой вспышкой теленовостей. Джош сидел, уставясь в экран, но не видя его, пока из динамика не донеслось полное имя. «... и Тайлер Джозеф на первой официальной тренировке в составе «Vortex Racing». Как мы видим, пилот уже освоился в новой команде...» Джош замер. На экране Тайлер в чёрно-красной форме, чужая эмблема на груди. Он улыбался чему-то, что сказал его новый менеджер, и его правая рука в той самой чёрной перчатке непринуждённо лежала на руле болида. Снизу ползла срочная новость: «Тайлер Джозеф покинул «Mayfield»: личный конфликт с Джошем Даном стал причиной ухода?» Голос диктора стал приглушённым, будто из-под воды: «... инсайдеры утверждают, что причиной столь резкого разрыва стал затяжной личный конфликт между пилотами. Напряжение в команде назревало давно, и, по некоторым данным, кульминацией стала громкая ссора после гонки в Сингапуре. Напомним, что Дан и Джозеф не просто были напарниками, но и состояли в романтических отношениях, что...» Джош не стал дослушивать. Он нажал на кнопку пульта, и экран погас, оставив его в оглушительной тишине и полумраке. Он сидел неподвижно, глядя в чёрное зеркало экрана, в котором отражалось его собственное бесстрастное лицо. Внутри не было ни злости, ни боли. Только тяжёлая, бездонная пустота. Как будто кто-то вычерпал из него всё содержимое и оставил лишь оболочку. — Личный конфликт, — тихо, без всякой интонации, повторил он слова диктора, будто пробуя их на вкус. Они были безвкусными, как картон. Он представил, как сейчас в соседнем номере сидят Дебби, Дженна и Аарон. Они тоже это видели. Они молчат, не решаясь позвонить или подойти. Они ждут, что он взорвётся, сломает что-нибудь, заплачет. Но внутри него не было ничего, что могло бы взорваться. Он поднялся с дивана и подошёл к мини-бару. Механическими движениями налил в стакан виски, не добавляя лёд. Поднёс ко губам. Алкоголь обжёг горло, но не принёс ни warmth, ни забвения. — Они всё знают, — произнёс он вслух в тишину комнаты. Его голос прозвучал хрипло и непривычно громко. — Весь мир теперь гадает, кто кого предал. Кто кого бросил. Спрашивают у тебя? Он сделал ещё один глоток, глядя в тёмное окно, за которым горел чужой город. — Наверное, нет. Ты теперь звезда «Vortex». У тебя нет времени на глупые вопросы. Он повернулся и посмотрел на пустой диван. — А знаешь, что самое смешное? — его губы искривились в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Они правы. Во всём правы. Это был личный конфликт. Я конфликтовал между тем, чтобы быть твоим парнем... и твоим чертовым щитом. И в итоге не справился ни с тем, ни с другим. Он допил виски и поставил стакан со стуком. — Надеюсь, у него там есть кто-то, кто будет прикрывать его спину. Потому что я, черт возьми, провалился в этом. Он не плакал. Не кричал. Он просто стоял посреди комнаты, одинокий и пустой, пока тишина за окном и внутри него не стала абсолютной. *** Самолёт гудел ровным, убаюкивающим гулом. Джош занял своё место у иллюминатора, автоматически положив руку на соседнее кресло — привычный жест, означавший «занято». Он смотрел в окно на суетящихся вокруг лайнера механиков, провожающих их менеджеров, но не видел их. Его пальцы бессознательно сжали ткань кресла. Рядом должно было быть другое тепло. Должна была быть нервная тишина, прерываемая лишь ровным, чуть учащённым дыханием. «Я ненавижу взлёт», — шептал ему когда-то знакомый голос, и пальцы цеплялись за его рукав так крепко, что костяшки белели даже через перчатку. «Ничего страшного. Просто закрой глаза. Дыши со мной», — отвечал он тогда, его собственный страх растворялся в необходимости быть сильным. Он брал его руку в свою и крепко сжимал, чувствуя под тканью тонкие, напряжённые сухожилия. «Вот и всё. Уже взлетели. Самое страшное позади». И тогда дыхание выравнивалось, плечо рядом тяжелело и расслаблялось, а его пальцы так и оставались переплетёнными с его пальцами до самого приземления. Эти перелёты были их тихим ритуалом, их маленьким секретом, где не было гонок, команд и давления. Были только они, гул самолёта и тихое доверие в прикосновении. — Это место свободно? Джош вздрогнул, отрываясь от воспоминаний. На него смотрел один из новых стажёров команды, указывая на заботливо «занятое» им кресло. Джош медленно убрал руку, отводя взгляд. — Да. Свободно. Парень радостно плюхнулся в кресло, что-то оживлённо рассказывая о своей первой зарубежной поездке. Джош не слышал ни слова. Он снова уставился в иллюминатор, чувствуя, как по его спине расползается ледяной холод. Самолёт начал разбег. Двигатели взревели, переходя на новый уровень громкости. Джош почувствовал, как его собственное дыхание перехватило. Он инстинктивно сжал подлокотники, его ладони вспотели. Рядом стажёр весело смеялся, радуясь взлёту. А Джош сидел, застывшим, и впервые за долгие годы боялся лететь. Он боялся этой высоты, этого гула, этой пустоты рядом, где не было того, чью руку он мог бы держать, чтобы не чувствовать собственный страх. Он закрыл глаза, но это не помогло. За веками он видел не темноту, а испуганные глаза, которые искали поддержки в его глазах. И слышал свой же голос, произносящий слова утешения, которые теперь разбивались о каменную стену внутри него самого. Двигатели вышли на крейсерскую мощность. Самолёт выровнялся. Стажёр увлёкся фильмом на своём планшете. А Джош так и сидел, не разжимая пальцев, вцепившихся в подлокотники, и понимал, что самое страшное в полёте — это не взлёт и не посадка. Это осознание, что тебе не за кого держаться. И некому держать тебя. *** Самолёт приземлился в Португалии . Солнце било в глаза ярким, почти бесцеремонным светом. Воздух пахло морем, жареным миндалём и жарким асфальтом трассы. Обычно Джош любил этот момент — первое дыхание новой страны, предвкушение борьбы. Сейчас он лишь механически надел солнцезащитные очки, скрывая опустошённый взгляд. Команда грузилась в микроавтобусы, шумно обсуждая перелёт и предстоящие заезды. Джош прошёл мимо всех, сел на заднее сиденье и уставился в окно, не видя ни моря, ни потрясающей архитектуры. В отеле всё было отработано до автоматизма: ключ, лифт, номер. Он бросил сумку на кровать и, не распаковывая вещи, переоделся в тренировочный комбинезон. В лобби его уже ждали Дженна и Дебби. Дженна, уткнувшись в планшет, подняла на него взгляд, оценивающий и строгий. — Расписание на день. Брифинг через час, потом... — Я на трассу, — перебил её Джош, не останавливаясь. Дебби шагнула ему навстречу, её доброе лицо было смято заботой. — Джош, милый, ты только с самолёта. Давай сначала отдохнёшь, перекусишь? Я заказала тебе те самые круассаны... — Не голоден, — его голос был тихим, но в нём не осталось места для обсуждения. Он продолжил движение к выходу. Дженна перехватила его у стеклянных дверей. — Дан, это приказ. Ты не в том состоянии, чтобы садиться за руль. Отдохни час. Это необходимо для концентрации. Он на секунду остановился и медленно повернул к ней голову. Солнечные лучи отразились в его тёмных очках, скрывая глаза. — Моя концентрация в порядке, — произнёс он без единой эмоции. — Мне нужно прочувствовать трассу. Без других машин. Его тон не оставлял сомнений — это не просьба, это констатация факта. Он не ждал разрешения. Дебби беспомощно посмотрела на Дженну. Та замерла на секунду, сжала губы и резко кивнула, отступая. — Ладно. Но чтобы к брифингу ты был как стеклышко. Понятно? Он уже не слушал. Дверь отеля закрылась за ним, пропустив его на улицу, где уже ждал мопед, чтобы отвезти его в паддок. Дженна выдохнула, глядя ему вслед. — Чёртов упрямец. — Ему больно, — тихо сказала Дебби, глотая слёзы. — Он просто не знает, куда её деть. Кроме как в гонку. А Джош уже мчался по каталонским дорогам, пытаясь заглушить рёвом мотора тот рёв боли, что не умолкал внутри. Трасса была единственным местом, где он мог ничего не чувствовать. Где можно было стать просто частью машины. Быстрым, бездушным и идеальным механизмом. Паддок гудел, как растревоженный улей. Но для Джоша всё это было просто фоном, глухим шумом за стеклом его собственной боли. Он даже не зашёл в гараж, направившись прямиком к своей машине, уже подготовленной для первой сессии. — Дан, подожди! — крикнул главный механик. — Давай быстрые настройки сначала обсудим! Но Джош уже надевал шлем. Его движения были резкими, почти яростными. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был прикован к асфальту трассы, видневшейся вдали. Это был его побег. Его единственное спасение. — Просто дайте ему проехаться, — тихо сказал Аарон, появившись из ниоткуда и положив руку на плечо механику. — Пусть выпустит пар. Машина Джоша вырулила на трассу с визгом шин, несвойственным для разминочного заезда. И тогда началось. Он гнал. Не так, как обычно — с расчётом, с чувством машины, с сохранением резины. Он гнал с бешеной, самоубийственной яростью. Он впивался в каждый поворот так, будто хотел вырвать у трассы душу. Машину мотало, она срывалась в лёгкие заносы, но он каждый раз выравнивал её грубо, почти насильно, и давил на газ ещё сильнее. В боксе все замерли, уставившись на мониторы с телеметрией. — Что он делает? — прошептал кто-то. — Он же убьёт себя... Дженна сжала планшет так, что пальцы побелели. — Он... он пытается убить не себя, — безжизненно произнесла она. — Он пытается убить всё, что внутри. Дебби смотрела на экран, где маленькая синяя точка неслась по трассе с пугающей скоростью, и плакала, не стесняясь слёз. А Джош в это время был там, в аду собственного создания. Рёв мотора оглушал его, перегрузки вдавливали в кресло, трасса мелькала смазанным пятном. Он молился скорости, чтобы она забрала всё. Чтобы выжгла память. Чтобы стёрла из головы улыбку, которая теперь принадлежала кому-то другому. Чтобы заглушила слова, которые он сказал сам и которые теперь звучали в нём безостановочно. «Бесполезный багаж...» Он вжал педаль в пол на прямой. «Надо было тебя оставить...» Он позже затормозил, сорвав машину в контролируемый занос. «Я тебя ненавижу...» Он снова выровнял болид и рванул вперёд. Слёзы текли по его лицу под шлемом, смешиваясь с потом. Он рычал от боли и ярости, но его крик тонул в рёве V6. Он не видел трассы. Он видел их последний разговор. Их последнюю ночь. Их первый поцелуй. Он видел, как Тайлер боялся летать и держал его за руку. Он давил на газ, пытаясь оставить эти картинки далеко позади, но они не отставали. Они были быстрее. Когда он наконец зарулил в бокс, двигатель его машины остывал с шипением, как раскалённое железо, опущенное в воду. Он сидел неподвижно несколько секунд, тяжело дыша. Потом снял шлем. Его лицо было мокрым, глаза красными, но выражение на нём было прежним — каменным, ничего не выражающим. Механики молча бросились проверять машину. Данные были ужасающими. Он добил резину, перегрел тормоза, выкрутил двигатель до предела. Джош вышел из машины, его ноги немного подкашивались. Он прошёл мимо всех, не глядя ни на кого, и направился к своему трейлеру. Он не убил боль. Он лишь загнал её глубже внутрь, сделав тише на пару часов. Но он знал, что она вернётся. Как только замолчит мотор. *** Он рухнул на кровать, и мир сузился до размеров матраса. Мышцы горели приятной, убаюкивающей болью, сознание медленно тонуло в тёплой пустоте усталости. Он повернулся на бок, инстинктивно обняв вторую подушку, притянув её к себе, как делал это тысячи раз. И тогда это случилось. Сначала запах. Едва уловимый, знакомый до слёз — его шампунь, смешанный с дорогим парфюмом, который Джош всегда дразнил, но обожал. Запах, которого не могло быть здесь, в этом стерильном номере. Потом тепло. Не от подушки, а живое, исходящее из пустоты перед ним. Он почувствовал, как по его спине скользнут легкие, нежные пальцы, снимая остатки напряжения. Так Тайлер делал всегда, когда видел, что Джош измотан. Затем дыхание. Тихое, ровное, почти неслышное. Оно касалось его шеи, заставляя волосы на затылке шевелиться. Он даже почувствовал легкое движение воздуха. И голос. Шёпот, который был похож на шелест шёлка и который он слышал только в полной темноте, когда мир состоял только из них двоих. —Джош... Сердце Джоша пропустило удар, а потом забилось с бешеной силой, вырывая его из объятий почти что сна. Он резко дернулся, глаза распахнулись в темноте, полные ужаса и безумной, предательской надежды. — Тай? — его собственный голос прозвучал хрипло и незнакомо. Никого. Он сидел на кровати, тяжело дыша, вглядываясь в густую темноту номера. Рука всё ещё сжимала подушку. Она была холодной и безжизненной. Воздух пах только пылью и кондиционером. Не было ни запаха, ни дыхания, ни прикосновений. Был только он. Один. И оглушительная, насмешливая тишина, подчеркивающая его безумие. Он с силой швырнул подушку на пол и провёл дрожащими руками по лицу. По щекам текли слёзы — тихие, беззвучные, от которых становилось ещё больнее. Это было хуже, чем любая ярость, любая физическая боль. Его собственный мозг, его израненная душа предательски подарила ему на секунду то, чего он лишился. И тут же отняла это, оставив на месте миражей леденящую пустоту. Он больше не пытался заснуть. Он просто сидел на краю кровати, сгорбившись, и смотрел в темноту, пока за окном ночная Португалия постепенно не начала светлеть, принося с собой новый день, такой же безрадостный и пустой, как и предыдущий.