Формула любви / Twenty one pilots

Гараж «Мэйфилд» затих после урагана гонки. Воздух, ещё недавно густой от адреналина и выхлопов, теперь был наполнен лишь тихим гулом оборудования и приглушёнными разговорами механиков, разбирающих машины. Джош сидел на том же ящике, в той же сгорбленной позе, будто не имея сил пошевелиться. В дверях появилась Дженна. В её руках был плоский, герметично запакованный пакет. Она сделала паузу, наблюдая за ним — за его ссутуленными плечами, за пустым взглядом, устремлённым в никуда. Она помнила его другим — громким, дерзким, заряжавшим всю команду своей неукротимой энергией. Теперь он напоминал потухший маяк. Она сделала шаг вперёте, её каблуки отчётливо стучали по бетону, нарушая тишину. — Новый сезон — новый имидж, — её голос прозвучал нарочито деловито, попытка вернуть всё в рабочее русло. — Спонсоры довольны, даже несмотря на... вчерашнее. Сменили палитру. Стало солиднее. Она вскрыла пакет и достала новый гоночный комбинезон. Он был совершенно иным. Где раньше буйствовали ярко-синие и кислотные зелёные тона, теперь доминировала строгая, почти аскетичная гамма — угольно-чёрный и матовый белый. Чёткие, графичные линии, новый логотип команды — стилизованная абстрактная молния вместо старого герба — смотрелся агрессивно и по-новому дорого. Даже тактильные ощущения были другими — ткань была более матовой, менее скользкой. — Чёрно-белое кино, — пробормотал Джош, не глядя. — Без полутонов. — Это элегантно, — парировала Дженна, протягивая ему комбинезон. — Властно. Тебя будут видеть за километр. Он медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом, взял его. Его пальцы скользнули по ткани, ощущая новый шеврон главного спонсора, другой узор. Он не смотрел на него с интересом или гордостью. Он изучал его, как изучают униформу, которую предстоит надеть перед казнью. Дженна наблюдала за ним. Видела, как его взгляд скользит по белым молниям на чёрном фоне, но не видит их. Видела, как его плечи по-прежнему напряжены под тяжестью невысказанного. Вся её деловая хватка, всё её прагматичное отношение к миру вдруг дало трещину. Она не сдержалась. Резким движением, не дав себе времени передумать, она шагнула вперёд и обняла его. Крепко, по-матерински, забыв о том, что они на работе, что вокруг люди. Джош замер от неожиданности. Он не ответил на объятия, но и не оттолкнул. Он просто застыл, словно не понимая, что происходит. — Всё наладится, Джош...— прошептала она ему на ухо, и её голос, наконец, дрогнул, выдав всю накопившуюся боль и беспокойство. — Всё обязательно наладится. Ты просто... должен пройти через это. Она чувствовала, как он напряжён, как он буквально звенит от внутренней боли. Ей было трудно это видеть. Невыносимо трудно. Она помнила его смех, его глупые шутки, его огонь. А теперь держала в руках его пепел. Она отпустила его так же резко, как и обняла, отступив на шаг и сделав вид, что поправляет идеальный пиджак. На её глазах блестели непрошенные слёзы, которые она яростно смахнула. — Комбинезон твой. Размер тот же, — она снова заговорила официальным тоном, но он уже звучал приглушённо. — Примерь. Если что-то не так — скажи. Она развернулась и быстро ушла, оставив его одного с новым комбинезоном в руках и с невысказанным сочувствием, витавшим в воздухе. Джош медленно поднял комбинезон перед собой. Чёрно-белая материя колыхалась в его руках. Он выглядел как траурный флаг. Как символ всего, чем он стал. Холодным. Чёрно-белым. Пустым. Он сжал ткань в кулаках, чувствуя, как под ней дрожат его пальцы. Это объятие, это непрошенное, искреннее участие, было больнее, чем любая критика. Потому что оно напомнило ему, что кто-то ещё видит в нём человека. А он сам — уже нет. Джош машинально направился в раздевалку, зажав новый комбинезон в руке. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, отсекая последние звуки гаража. Здесь было тихо, стерильно и пусто. Он медленно, почти нехотя, снял старый, пропахший потом и горем комбинезон и швырнул его в угол. Он стоял несколько секунд, чувствуя прохладу воздуха на коже, прежде чем начать облачаться в новую форму. Ткань скользнула по телу, как вторая кожа. Она сидела идеально, даже лучше прежней — плотно облегая плечи и грудь, не стесняя движений. Он застегнул молнию, и щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине. Он подошёл к большому зеркалу на стене и замер. Новая форма и правда была другой. Чёрный цвет поглощал свет, делая его фигуру более чёткой, графичной, почти зловещей. Белые молнии, рассекающие темноту, выглядели агрессивно и стремительно. Это был костюм победителя. Холодного, безжалостного, бескомпромиссного. Но затем его взгляд медленно пополз вверх, к собственному лицу. И он увидел того, кто был внутри этой новой, идеальной оболочки. Усталое лицо. Иссиня-бледная кожа, будто лишённая крови. Глубокие тени под глазами, такие тёмные, что казались синяками. Взгляд — пустой, потухший, без единой искорки былого огня. Губы плотно сжаты в тонкую, безрадостную линию. Он смотрел на своё отражение, и его не покидало ощущение, что он видит не себя, а восковую фигуру. Манекен, облачённый в костюм чемпиона, с лицом, на котором застыла маска бесконечной усталости и опустошения. Он провёл рукой по щеке, ожидая ощутить знакомое прикосновение, но пальцы в перчатке скользнули по коже, словно по стеклу. Неживое. Всё в этом отражении было неживым. Идеальная форма на абсолютно мёртвом теле. Он попытался представить себя на подиуме. В этой новой форме. С этим лицом. Поднимающим трофей. Но картинка не складывалась. Вместо этого перед глазами снова встало то пустое место на второй ступени. И улыбка Тайлера. Новый комбинезон внезапно стал казаться ему тесным. Давящим. Он ощущал каждый шов, каждую складку ткани, впивающуюся в кожу. Это был не костюм победителя. Это была анатомическая повязка. Смирительная рубашка, скрывающая сломленного человека под маской «Ледяного Смерча». Он резко отвернулся от зеркала, не в силах больше смотреть на это жалкое зрелище. Его дыхание участилось. Он с силой сжал край раковины, пытаясь вернуть себе контроль. Но всё, что он чувствовал — это разрыв между идеальной, грозной формой снаружи и выжженной, мёртвой пустыней внутри. Новый сезон. Новые цвета. Тот же мёртвый человек внутри. *** Вечер опустился над Португалией, накрыв паддок мягкой темнотой. В небольшой, уютной комнате за гаражом «Мэйфилд» собрались за одним столом четверо. Свет от старой лампы над столом отбрасывал тёплые блики на лица. Дебби расставила на столе тарелки с простой, но вкусной едой — пасту с соусом, свежий хлеб, салат. Пахло чесноком, базиликом и чем-то по-домашнему уютным. — Ну, — начала она, слишком бодро, стараясь разрядить обстановку. — Говорят, португальское вино — одно из лучших в мире. Может, откроем бутылочку? В честь... ну, в честь начала сезона. Она посмотрела на Джоша, сидевшего сгорбленным и молчаливым. Он уставился в свою тарелку, будто пытаясь разгадать в узорах пасты ответы на все вопросы. — Отличная идея, — поддержал Аарон, слишком быстро и громко. Он потянулся за бутылкой. — Дан, как тебе новая форма? Выглядит... серьёзно. Солидно. Джош медленно поднял на него глаза. Его взгляд был пустым. — Форма как форма. Цвета другие. Неловкая пауза повисла в воздухе. Вино булькнуло в бокалы. — А помнишь, — снова встряла Дебби, отчаянно пытаясь оживить беседу, — наш первый уик-энд в Монако? Ты и Тай... — она запнулась, поняв оплошность, и её лицо залилось краской. — Ой, то есть... ты тогда так нервничал перед квалификацией! Дженна, обычно молчаливая, тихо добавила, глядя на свой бокал: — И всё равно взял поул. С большим отрывом. Тогда все СМИ писали о «восходящей звезде «Мэйфилд». Ещё одна пауза, ещё более тяжёлая. Они говорили о прошлом, пытаясь не наступать на больные мозоли, но каждая фраза, каждое воспоминание неизбежно вели к нему. К тому, кого не было за этим столом. Аарон тяжело вздохнул и отпил вина. — Ладно, чёрт с ним, с прошлым. Завтра новый день. Новая трасса. Новые возможности. — Он посмотрел на Джоша. — Мы всё ещё команда. Семья. Слово «семья» повисло в воздухе, такое хрупкое и такое нужное. Джош сидел неподвижно. Он слышал их — их натянутые шутки, их заботу, их неуклюжие попытки достучаться до него. И что-то внутри него, глубоко под слоем льда и боли, дрогнуло. Это было неловко. Это было неумело. Но это было искренне. Они не уходили. Они сидели здесь, с ним, в его тихом аду. Он медленно поднял вилку, ковырнул пасту. — Спасибо, — тихо выдохнул он, почти неслышно. — За... всё. Это были не просто слова. Это была капитуляция. Признание того, что он не один. Что, несмотря ни на что, у него ещё есть они. Дебби улыбнулась, и её глаза блеснули от навернувшихся слёз. Аарон хмыкнул и отпил вина, пряча своё облегчение. Дженна молча кивнула. Они доели ужин почти в тишине. Но теперь это была не гнетущая тишина одиночества, а тихий, мирный покой. Было неловко. Было грустно. Но было родно. Как в семье, которая пережила потерю, но всё ещё пытается собрать осколки своего счастья воедино. Один за другим. Джош отодвинул стул. Дерево мягко скрипнуло по полу. — Спасибо за ужин, — его голос прозвучал тихо, но уже без прежней хрипоты. Он посмотрел на каждого из них — на Дебби с её добрыми, беспокойными глазами, на Аарона с его усталой мудростью, на Дженну с её сдержанной силой. И он постарался улыбнуться. Это была не та ослепительная, беззаботная улыбка, что была раньше. Это была маленькая, усталая, но настоящая улыбка. Сказавшая больше слов: «Я помню. Я ценю. Я ещё здесь, с вами». Только с ними он мог позволить себе это — сбросить броню , показать ту самую, запрятанную глубоко, тёплую и ранимую часть себя, которая всё ещё была жива. Он молча вышел, оставив за собой тёплый свет комнаты и их молчаливое, поддерживающее присутствие. Дверь его номера закрылась с тихим щелчком, и его снова поглотила знакомая, давящая тишина. Тот самый тёмный мир, где не было места их теплу. Он погасил основной свет, оставив только тусклую лампу у кровати, и опустился на диван. Рука сама потянулась за пультом. Телевизор ожил, заполнив комнату призрачным синим свечением. И почти сразу же он попал на него. «...повтор вчерашней сенсационной гонки в Португалии. Победа Тайлера Джозефа из «Vortex Racing» стала главным событием уик-энда, однако не менее обсуждаемым стал... отсутствие на подиуме его бывшего напарника, Джоша Дана из «Mayfield»». Джош замер, стиснув пульт. На экране показывали кадры финиша. Его машина, пересекающая черту второй. Затем — пустующую вторую ступень подиума. Крупным планом — его кокпит, пустой. И потом — лицо Тайлера, поднимающего trophy, его взгляд скользил по толпе, будто что-то ища... и не находя. Диктор в студии, ухмыляясь, вёл дискуссию с «экспертом»: — ...и мы до сих пор гадаем, в чём причина такого поведения Дана? Обида? Неумение проигрывать? Или здесь что-то более личное? Всё-таки их история с Джозефом известна... «Эксперт», какой-то бывший гонщик, самодовольно улыбнулся: — О, я уверен, дело именно в личном! Просто посмотрите! Он не смог вынести, что его бывший партнёр, да ещё и в новой команде, обыграл его так уверенно! Это удар по самолюбию. Детская обида. Непрофессионально, конечно, но что взять с этих... эмоциональных гонщиков нового поколения. Джош чувствовал, как каждый их слово впивается в него, как игла. Они разбирали его по косточкам, его боль, его унижение, превращая это в публичное шоу. Они не знали ничего. Ни про паническую атаку в подсобке. Ни про то, что творилось у него внутри. Они видели только удобную картинку для сенсации. Камера снова показала Тайлера. Теперь он давал интервью у своего болида. Его спросили прямо: — Тайлер, а как ты прокомментируешь отсутствие Джоша на подиуме? Вы не пообщались после гонки? Тайлер на мгновение замялся, его улыбка стала натянутой. — Эм... нет, не пообщались. Джош... он большой профессионал. Наверное, у него были свои причины. Я уважаю его решение. Его взгляд был бегающим, он явно лгал. И это ранило сильнее, чем любая ложь. Он не стал его покрывать. Не сказал, что «всё в порядке». Он просто отмахнулся, как от неудобной помехи. Джош с силой выключил телевизор. Комната погрузилась в тишину, теперь ещё более гнетущую, полную эха несказанных слов и чужих оценок. Джош откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза. Телевизор был выключен, но мерцание экрана ещё стояло перед глазами. Однако гнев и обида, что кипели в нём минуту назад, куда-то ушли. Их сменила тяжёлая, восковая тишина и всепоглощающая пустота. И в этой тишине сами собой поплыли воспоминания. Не те, что причиняли боль, а другие. Старые, тёплые, уютные, как потёртое одеяло. Он вспомнил Тайлера тогдашнего. Неуклюжего зануду, который мог час объяснять аэродинамику простого крыла, но при этом краснел от самой невинной шутки. Он вспомнил его заботу — ту, что проявлялась не в громких словах, а в действиях: в чашке кофе, поставленной у кровати перед ранним вылетом; в том, как он молча брал его руку, если чувствовал, что Джош нервничает; в том, как всегда носил с собой пластырь, потому что знал, что Джош вечно обдирает костяшки. Вспомнил его «люблю». Тихие, сказанные в затылок, в темноте, когда казалось, что весь мир спит, и есть только они вдвоём. И свои поцелуи — не те страстные, что были на глазах у всех, а те, медленные, ленивые, «домашние», что значат куда больше. Химия. Между ними всегда была химия. Та самая, что заставляет кожу покрываться мурашками от одного взгляда. Он вспомнил, как любил смущать Тайлера при всех — бросить невинную фразу с двойным смыслом и смотреть, как у того загораются щёки и уши. Как Тайлер потом шипел на него: «Дан, я тебя убью!», но в глазах у него смеялось. Мысли понеслись глубже, становясь всё более интимными, уводя его в те уголки памяти, куда он боялся заходить. Он вспомнил их наедине. Не просто вдвоём, а оставшихся одних. Когда дверь гостиничного номера закрывалась, и весь мир оставался снаружи. Как тогда менялось пространство между ними, наполняясь электричеством и тихим, сладким ожиданием. Он вспомнил запах. Не духи и не дорогой парфюм. А чистую, чуть сладковатую кожу Тайлера после душа, смешанную с едва уловимым ароматом его шампуня. Запах, в который он утыкался лицом, зарываясь в шею, в сгиб локтя, в нежную кожу ниже живота, заставляя Тайлера вздрагивать и смеяться смущённо-возбуждённо. Вспомнил вкус. Соль на его коже после долгой тренировки. Сладковатый привкус его губ после энергетического геля. Горечь виски на его языке во время одного из их тайных побегов в пустой гараж ночью, когда они, прижавшись к холодному капоту болида, делили на двоих один напиток и друг друга. Звуки. Его сдавленное «Джош...», вырывавшееся шёпотом, когда пальцы Джоша находили ту самую точку на его бедре. Его тихие, прерывистые стоны, которые он пытался подавить, пока Джош не заставлял его быть громче, не заставлял его просить, умолять, терять контроль. И тогда Тайлер сдавался — его голос срывался на низкий, хриплый крик, и он впивался пальцами в спину Джоша, оставляя на коже полумесяцы, которые потом приходилось скрывать от любопытных глаз. Ощущения. Шёлковистая кожа на внутренней стороне его бёдер. Напряжённые мышцы пресса под его ладонью. Влажное тепло его рта. Доверчивая поза, в которой Тайлер засыпал после, прижавшись спиной к его груди, — вся его обычно скованная, собранная натура растворялась в полной, безоговорочной отдаче. Он вспомнил одно утро. Солнечный луч из щели в шторах падал прямо на кровать. Тайлер спал, разметавшись, его светлые волосы были растрёпаны, а на губах играла чуть заметная улыбка. Джош смотрел на него и чувствовал такое щемящее, острое чувство нежности и обладания, что у него перехватывало дыхание. Он наклонился и очень тихо, чтобы не разбудить, поцеловал его в уголок губ. Тайлер, не просыпаясь, потянулся к нему, пробормотав что-то неразборчивое, и прижался ближе. В этой памяти не было страсти. Была лишь абсолютная, безмятежная близость. Тот самый момент, когда ты понимаешь, что это — твой человек. Твой дом. Джош открыл глаза и смотрел в потолок, но видел не его, а те далёкие дни. Внутри не было боли. Была лишь горькая, пронзительная нежность и сокрушительное осознание того, что именно он потерял. Он потерял не просто напарника или любовника. Он потерял свою половинку. Того, кто знал его всего — и сильного, и слабого, и дерзкого, и уязвимого. Того, с кем он мог быть настоящим. И теперь, в этой пустой комнате, его окружали лишь призраки того счастья, которое он сам же и разрушил своими словами, своей гордыней, своим страхом. И тишина после них была самым страшным наказанием.