Формула любви / Twenty one pilots

Белая мгла. Сначала — ничего, кроме белой мглы и далёкого, назойливого писка. Потом — ощущения, проступающие сквозь толщу беспамятства, как сквозь плотный туман. Тепло. Чьё-то тёплое, неровное дыхание коснулось его щеки. Близко-близко. Словно кто-то склонился над ним, заслонив собой стерильный больничный свет. Прикосновение. Грубоватые, знакомые до боли пальцы коснулись его руки, лежащей на одеяле. Мимолётно, почти невесомо. Не с собственнической жадностью, а с такой... с такой трепетной осторожностью, что у Тайлера сжалось сердце даже в бессознательном состоянии. Пальцы дрогнули, будто испугались собственной смелости, и отдернулись. Звуки. Топот. Быстрые, решительные шаги, стремительно удаляющиеся по коридору. И тихий, но такой окончательный щелчок закрывающейся двери. Тишина. *** Сознание вернулось внезапно, с резким вздохом, обжигающим лёгкие. Тайлер заморгал, пытаясь ослепшими глазами разглядеть белый потолок. Голова раскалывалась, всё тело ныло и казалось чужим. «Где я? Что случилось?» Он медленно повернул голову на подушке, и взгляд его упал на тумбочку. Сердце пропустило удар. На грубой деревянной поверхности стоял маленький, неказистый букетик. Несколько полевых ромашек, слегка помятых, перевязанных простой бечёвкой. Они выглядели такими хрупкими и неуместными среди блестящего хрома и пластика больничной палаты. Испания. Золотой песок, впивающийся в босые ноги. Смех. Он вплетает такие же ромашки в тёмные, вечно непослушные волосы Джоша. Он потянулся дрожащей рукой, боясь коснуться, боясь разрушить хрупкую иллюзию. В этот момент дверь палаты распахнулась с громким звуком, разрушив хрупкую тишину. — Тайлер! Дорогой мой! — Голос Харрисона прозвучал громко, насыщенно фальшивой заботой. Он стремительно вошёл в палату, оттесняя собой весь воздух. — Наконец-то ты пришёл в себя! Мы все так переживали! Он подошёл к кровати и положил свою идеально ухоженную руку на лоб Тайлера — тяжёлый, властный жест. — Врачи говорят, обошлось, слава богу. Сотрясение, переутомление. Ничего, что не смогли бы исправить отдых и правильный уход. Его пальцы, холодные от дорогих часов на запястье, сползли с лба на щёку, заставляя Тайлера вздрогнуть от контраста с тем, призрачным прикосновением. — Но что это было, а? — его голос стал тише, в нём зазвучали стальные нотки. — Ты подвёл команду, Тайлер. Подвёл меня. Из-за твоей слабости мы потеряли очки. Он наклонился ближе, и его улыбка не дотягивалась до глаз. — Так больше не повторится. Я позабочусь, чтобы ты восстановился быстро и правильно. — Его взгляд скользнул по тумбочке, задержался на ромашках на долю секунды, и в его глазах мелькнуло лёгкое, презрительное недоумение. — Выброси этот сорняк, нечего тут хлам собирать. Харрисон выпрямился, его лицо снова стало гладким и непроницаемым. — Спи. Набирайся сил. Завтра начнём реабилитацию. У нас нет времени на слабости. Он повернулся и вышел, оставив после себя тяжёлый шлейф дорогого парфюма и ощущение удушья. Тайлер медленно повернулся к тумбочке. Он взял одну ромашку в пальцы, ощущая её хрупкость. Потом поднёс к лицу, вдыхая её простой, пыльный аромат, пытаясь уловить в нём другой запах — тот, что остался в памяти от призрачного посещения. Но палата была пуста. И единственным, кто был с ним сейчас по-настоящему, оставались эти несколько жалких цветков — немые свидетели той любви, которую он сам же и похоронил. *** Тишина в коридоре отеля была густой, как сироп. Джош шёл, стараясь, чтобы его шаги не звучали громко, но каждый стук собственного сердца отдавался в ушах грохотом. Он почти добрался до своей комнаты, когда из тени выплыла знакомая фигура. — Джош. — Голос Аарона был тихим, но в нём не было места возражениям. — Ко мне. В кабинет. Сердце Джоша упало. Он молча кивнул и повернулся, следуя за Аароном. Его ладони стали влажными. Кабинет Аарона был маленьким, заваленным бумагами и деталями. Но сейчас центром вселенной был включённый телевизор. На экране замер кадр: Джош у своего болида, снимающий перчатки. Потом видео ожило. Он увидел себя. Увидел, как его лицо, искажённое не яростью, а чистым, животным ужасом, мелькает в кадре. Как он бежит к неподвижному красному болиду, не обращая внимания на крики маршалов. Как он, с почти болезненной аккуратностью, вытаскивает Тайлера из кокпита, поддерживая его голову. Как несёт его на руках, прижимая к своей груди, и в его движениях читается не сила, а отчаянная, дрожащая нежность. Аарон переключил канал. Другой. Третий. Повсюду — одни и те же кадры. Яркие заголовки: «Бывшие соперники? Бывшие любовники! Драма на трассе!», «Джош Дан жертвует победой ради спасения Тайлера Джозефа!» Звук был приглушён, но от этого картинка становилась ещё более пронзительной. Аарон выключил телевизор. Тишина в комнате стала оглушительной. — Объясни, — тихо сказал Аарон. — Объясни мне это, Джош. Вчера ты готов был разорвать его на части. Ты говорил, что ненавидишь его. А сегодня... — он махнул рукой в сторону тёмного экрана, — сегодня ты вот это. Ты бросил гонку. Ты мог получить дисквалификацию за выход на трассу. Ты... — он запнулся, подбирая слова, — ты нёс его на руках, Джош. Как... как что-то хрупкое и драгоценное. А потом поехал в больницу. Джош стоял, опустив голову. Все оправдания, вся ярость, которую он копил месяцами, рассыпались в прах. Осталась только голая, неудобная правда. — Я не мог оставить его там, — его голос прозвучал хрипло, чужим. — Я увидел его в той машине, и... всё просто перестало иметь значение. Вся ненависть. Всё. Я просто... не мог. Он ждал. Ждал крика, обвинений, справедливого гнева за предательство команды, за потерянные очки. Но Аарон тяжело вздохнул и подошёл к нему ближе. — Я должен быть в ярости, — сказал он тихо. — Я должен отчитать тебя за безрассудство. Напомнить о контракте, о долге. Он положил руку на плечо Джоша. Тяжёлую, тёплую. — Но я не могу. — Его голос дрогнул. — Потому что то, что ты сделал... это было по-человечески. Правильно. И это... это важнее гонок, Дан. Важнее побед. Джош поднял на него глаза, не веря тому, что слышит. — Ты хороший человек, Джош, — Аарон сжал его плечо. — И сегодня ты это доказал. Не команде. Не мне. Себе. Аарон, опершись о стол, смотрел на него не строго, а с каким-то усталым пониманием . Он молчал несколько секунд, будто давая Джошу возможность отдышаться, собраться. — Дан, — наконец начал он, и его голос был тише, мягче, чем обычно. — После всего этого... после того, что сегодня было... — он кивнул в сторону безмолвного теперь телевизора, — скажи мне честно. Как человек человеку. Не пилот команды «Мэйфилд». Он сделал паузу, глядя Джошу прямо в глаза. — Что ты на самом деле чувствуешь к нему? Прямо сейчас. Вопрос повис в воздухе, простой и одновременно невероятно сложный. Джош мог бы уклониться. Смять, отшутиться, сказать что-то про «соперника» и «профессиональное уважение». Аарон, кажется, даже ожидал этого, готовый принять и такую версию. Но Джош был слишком уставшим, слишком опустошённым, чтобы притворяться. Признание, что он не ненавидит Тайлера, уже было сделано. Оно висело между ними, снимая с души камень, который он таскал так долго. Он опустил взгляд на свои руки, все ещё в ссадинах и царапинах после сегодняшних событий. — Я не знаю, — тихо, почти шёпотом, сказал он. Это была не уловка, не попытка увернуться. Это была единственная правда, на которую он был способен в тот момент. — Я... не ненавижу его. Это знаю точно. Но что там сейчас... — он ткнул пальцем себе в грудь, — там внутри... Там такой бардак, Аарон. Там всё перепуталось. Он поднял на Аарона глаза, и в них читалась искренняя растерянность. — Иногда мне кажется, что я до сих пор злюсь. До безумия. Иногда... просто скучаю по тому, как было. А иногда... — он сглотнул, — иногда мне просто жаль его. И себя. И всё это. И сегодня, когда я увидел его в той машине... мне было просто страшно. За него. Джош замолчал, исчерпав себя. Он выложил всё, что мог, без прикрас, без бравады. Просто куски своей израненной души, разложенные перед старым другом. Аарон слушал, не перебивая. Его лицо было серьёзным. Он не улыбнулся, не похлопал по плечу. Он просто кивнул, принимая эту боль, этот хаос, как нечто данное. — Понятно, — сказал он наконец. — Спасибо. За честность. Он отпил глоток остывшего кофе и поставил кружку на стол с тихим стуком. — С этим теперь жить. И разбираться. Но уже не в одиночку. Договорились? Джош молча кивнул. —Договорились. *** Солнце уже клонилось к закату, заливая номер отеля густым медовым светом. Тайлер сбросил на стул куртку и без сил рухнул на кровать. Отдышаться, просто отдышаться — вот всё, чего он хотел. Тело ныло приятной усталостью, в висках мягко стучало — последствия легкого сотрясения и успокоительного. Тишину нарушал лишь приглушенный голос комментатора с экрана телевизора, забытого на каком-то спортивном канале. Фоновый шум. Белый шум. Тайлер уже начал проваливаться в дрёму, как вдруг из динамиков донеслось знакомое до боли имя, произнесенное с придыханием: «...и, конечно, главной темой дня остаётся невероятный поступок Джоша Дана из «Мэйфилд»...» Веки Тайлера медленно приподнялись. Он лениво повернул голову на подушке, взгляд скользнул по экрану. И дыхание застряло в горле. На экране, в идеальном HD-качестве, замер его собственный болид. Беспомощный, с выключенным двигателем, замерший поперёк трассы. А потом камера резко дернулась, приблизившись, и Тайлер увидел его. Джош. Он бежал. Не бегом спортсмена, а каким-то сломанным, неистовым спринтом, с лицом, искажённым не гневом, а абсолютным, животным ужасом. Его шлем был снят, и камера крупно поймала каждую эмоцию: расширенные зрачки, сведённые скулы, губы, беззвучно шепчущие что-то — может, ругательство, а может, молитву. Тайлер приподнялся на локтях, сердце вдруг заколотилось где-то в горле. Он не мог оторвать взгляд. Он увидел, как Джош, не раздумывая, вскарабкался на его машину, его пальцы в перчатках лихорадочно искали ремни. Как он, с почти невероятной для его ярости аккуратностью, поддерживая его голову, вытаскивал его из кокпита. Не тащил, а именно вынимал, как что-то хрупкое и бесценное. И вот он уже на руках у Джоша. Его собственное тело, безвольное и бледное. Джош прижимал его к своей груди так крепко, так защищающе, словно пытался своим телом заслонить от всего мира. Камера поймала крупный план — пальцы Джоша вцепились в его комбинезон, костяшки побелели, а его собственное лицо было прижато к его плечу — не для шоу, а в каком-то порыве безотчётной, raw нежности и отчаяния. Комментатор что-то восторженно вещал о «героизме», «спортивном духе», но Тайлер не слышал слов. Он слышал только оглушительную тишину своего шока. Он видел, как Джош несёт его, не сгибаясь под тяжестью, его шаги быстрые и уверенные, но в каждом движении читалась паника — он боялся опоздать. Видел, как он передаёт его медикам, но не уходит. Стоит рядом, сгорбившись, опираясь руками о колени, его спина напряжена, плечи дёргаются от учащённого дыхания. И в его глазах, когда он на секунду поднял голову, была не просто усталость. Там была боль. Глубокая, личная, всепоглощающая боль. Та самая, которую Тайлер видел в них в день их последней ссоры. Трансляция переключилась на студию, на улыбающихся ведущих, но Тайлер продолжал сидеть, уставившись в пустой теперь экран. Внутри него что-то переломилось. Треснуло. Вся ложь, всё, во что он заставлял себя верить все эти месяцы — что Джош ненавидит его, что он рад его падению, что для него он всего лишь предатель — рассыпалось в прах перед этой немой, чёрно-белой правдой с экрана. Джош, которого он предал. Рисковал своей гонкой, своей карьерой, своим чертовым здоровьем, чтобы помочь ему. По щеке Тайлера скатилась горячая, солёная слеза. Он даже не заметил, как это произошло. Потом вторая. Он не смахнул их. Он просто сидел и смотрел в никуда, пока густые капли оставляли тёмные пятна на светлом одеяле . Впервые за долгие месяцы ледяная скорлупа вокруг его сердца не просто треснула — она разлетелась на осколки. И оттуда, из глубины, хлынуло всё, что он так тщательно хоронил: стыд, боль, тоска. И самое страшное — щемящее, неуместное, безнадёжное облегчение. Он всё ещё... Мысль не закончилась. Её перебил резкий, пронзительный звонок в дверь. Тайлер вздрогнул, смахнул слёзы тыльной стороной ладони и сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания. Но он знал. Что-то внутри изменилось безвозвратно. И зерно сомнения в том, что ему рассказывали о Джоше, о их прошлом, о том, кто был прав, а кто виноват, было посеяно. И оно уже начинало прорастать, ломая всё на своём пути. Резкий, настойчивый стук в дверь разорвал хрупкую тишину, заставив Тайлера вздрогнуть. Он смахнул остатки влаги с лица и сглотнул ком в горле. — Войдите, — его голос прозвучал хрипло. Дверь открылась, и впустила в комнату не просто человека, а саму атмосферу холодного, контролируемого гнева. Харрисон вошел с театральной улыбкой, но его глаза были ледяными глыбами. — Тайлер, дорогой мой! — его голос прозвучал слишком громко, слишком сладко. — Я только что говорил с врачами. Выписали, и прекрасно! Нечего тут раскисать. Он подошёл к кровати, его взгляд скользнул по экрану телевизора, который Тайлер не успел выключить. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то острое, ядовитое, но тут же скрылось за маской радушия. — Ах, это... — он пренебрежительно махнул рукой в сторону телевизора. — Наши друзья из прессы уже вовсю раскручивают этот... трогательный спектакль. Дэн, надо отдать ему должное, знает, как создать себе героический образ. Рассчитал каждый жест, каждый взгляд на камеру. Гениальный пиар-ход, ничего не скажешь. Он сел на край кровати, пружины жалобно заскрипели под его весом. — Но мы-то с тобой понимаем, что это всего лишь шоу. Он воспользовался твоей слабостью, твоим... срывом, чтобы потешить своё самолюбие и выставить нас некомпетентными. — Его рука легла на плечо Тайлера, пальцы впились в мышцу властной силой. — Он же всегда таким был, да? Эгоистичным, самовлюблённым мальчишкой, который... — Хватит. Слово прозвучало тихо, но с такой неожиданной твёрдостью, что Харрисон замолчал, его улыбка на мгновение дрогнула. Его пальцы на плече Тайлера непроизвольно сжались сильнее. — Что? — его голос потерял слащавые нотки, в нём зазвенел лёд. — Я сказал, хватит, — Тайлер не повышал голос, но в нём не осталось и намёка на прежнюю покорность. Он медленно, очень осознанно, поднял свою руку и снял руку Харрисона со своего плеча. Он посмотрел ему прямо в глаза. Впервые за долгое время — без страха, без подобострастия. — Не говори больше о нём так. И не говори так обо мне. — Его голос был ровным, но в нём слышалась сталь. — У меня был срыв. Я упал в обморок. Это — факт. Но то, что сделал Джош... это не было шоу. Харрисон медленно поднялся с кровати. Его лицо стало маской холодной ярости. — Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? — его шёпот был опасным, как шипение змеи. — После всего, что я для тебя сделал? После того, как я вложил в тебя... — Я понимаю каждое слово, — перебил его Тайлер. Он не отводил взгляда. Внутри всё дрожало, но он не отступал. — И я благодарен за... за возможность. Но это не даёт тебе права лгать мне в лицо. И тем более — трогать меня без разрешения. Он произнёс это последнее предложение чётко, отчеканивая каждое слово. Воздух в номере наэлектризовало. Харрисон замер, изучая его новым, переоценивающим взглядом. Он видел не сломленного мальчика, а мужчину, в котором вдруг проснулось что-то давно забытое — самоуважение. На его губах появилась тонкая, опасная улыбка. — Хорошо, — сказал он тихо. — Хорошо, Тайлер. Я понял. «Не трогать без разрешения». — Он сделал шаг назад, к выходу. — Отдыхай. Набирайся сил. Нам предстоит... долгий и очень интересный разговор о твоём будущем в команде. И о твоей... благодарности. Он развернулся и вышел, закрыв дверь беззвучно, что было страшнее любого хлопка. Тайлер остался сидеть на кровати, его руки слегка дрожали. Он только что пересёк черту, и обратного пути не было. Но впервые за долгие месяцы он чувствовал не страх. Он чувствовал странное, щемящее чувство свободы. И понимание, что война только началась.