Формула любви / Twenty one pilots

Джош вернулся в отель, когда луна уже начала бледнеть перед рассветом. Его походка была ровной, движения собранными — лишь чуть более замедленными, чем обычно. Только тщательно тренированная воля гонщика позволяла ему так держаться, когда голова гудела, а внутри всё было вывернуто наизнанку. Он казался трезвым, но это была трезвость отчаяния, когда каждая деталь воспринимается с болезненной, ледяной ясностью. Он прошёл по тихому коридору и толкнул дверь в общую гостиную их люкса. В воздухе витал запах пиццы и кофе. Аарон, развалившись в кресле, смотрел запись гонки на планшете. Дженна, уткнувшись в свой вечный планшет, что-то строчила, а Дебби, поджав ноги на диване, доедала последний кусок пепперони. — О, а вот и наш герой! — просияла Дебби, увидев его. — Где пропадал? Мы уж думали, тебя похитили фанатки в жёлтых комбинезонах. Джош не ответил. Он прошёл к мини-бару, налил себе стакан воды без льда и выпил его залпом, стоя к ним спиной. Его спина была напряжена, плечи неестественно прямыми. — С кем это ты так засиделся? — лениво поинтересовался Аарон, не отрываясь от экрана. — С Ури и его протеже? Ну как, мальчик перспективный? Джош медленно повернулся. Его лицо было бледным и каким-то размытым, будто все эмоции с него стёрли. — С Ури, — голос его звучал глухо, монотонно. — И с Уиксом. Он сделал паузу, переводя взгляд с одного озабоченного лица на другое. — И с Джозефом. В комнате повисла гробовая тишина. Даже Аарон оторвался от планшета. Дженна медленно опустила свой гаджет на колени. Дебби замерла с куском пиццы на полпути ко рту. — С... кем? — переспросила Дженна, прищурившись, будто не поверив своим ушам. — С Тайлером, — повторил Джош, и его голос наконец дрогнул, выдав колоссальное напряжение. — Он был там. Оказалось, они все старые друзья. Со школы. Не знали, что мы... — он махнул рукой, не в силах выговорить. Дебби резко опустила пиццу на тарелку. — Ты час назад сидел в одном ресторане с Тайлером Джозефом? — её голос взвизгнул от недоверия. — И что? Вы... вы говорили? — Сидел. Говорили, — Джош безжизненно кивнул. Он потёр ладонью лицо, и этот жест был таким усталым, что Аарон нахмурился и сел прямо. — И как? — осторожно спросил босс. — Как оно? После всего... Джош опустился на свободный стул, его тело, наконец, сникло, выдав всю усталость и алкогольное опьянение. — Мы делали вид, что незнакомы. — Он горько усмехнулся, глядя в пол. — Сидели напротив друг друга и старались не смотреть. Говорили о погоде. О гонках. О... о Харрисоне. Он замолчал, снова проводя рукой по лицу. — Боже, это было так ужасно... так нелепо... Я сказал ему, что ненавижу его. Дебби ахнула. Дженна выдохнула: «Джош...» — А потом увидел, что он до сих пор носит тот дурацкий браслет, который я ему подарил... и извинился. Попросил остаться. — Его голос сорвался. Он смотрел в пустоту, снова переживая тот момент. — Мы просидели так ещё пару часов. Говорили. Слушали, как Брендон и Даллон флиртуют. Пили. Я спрашивал, что он нашёл в Харрисоне. Он поднял на них глаза, и в его взгляде была такая незащищённая боль, что даже Дженна, всегда сдержанная, отодвинула планшет. — Он говорил, что с ним «спокойно». Что он «уверен в себе». Джош замолчал, и в тишине комнаты было слышно только его неровное дыхание. Он был пьян, но его исповедь была трезвее любого утра. Команда смотрела на него, ошеломлённая. Они видели не своего всегда уверенного пилота, а израненного, потерянного человека, который только что провёл вечер в аду собственного изготовления. Джош вдруг улыбнулся. Это была невесёлая, кривая усмешка, больше похожая на гримасу боли. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, словто видя там отражение их вечера. — А знаете, что было самым смешным? — его голос прозвучал тихо и горько. — В конце... я такой дурак... я спросил его. Спросил, разве раньше, с нами, не было спокойно? Он медленно перевёл взгляд на своих друзей, и в его глазах стояла такая щемящая тоска, что Дебби непроизвольно поднесла руку к губам. — А он посмотрел на меня... — Джош фыркнул, и этот звук был полон самоиронии и боли. — Посмотрел так, будто я спросил про древнюю историю. Про что-то, что было сто лет назад и не имеет к нему никакого отношения. Он сделал паузу, сглатывая комок в горле. — И сказал: «Раньше это было раньше, Джош». Джош повторил эту фразу снова, его голос сорвался на шёпот, полный недоумения и обиды. — «Раньше это было раньше». Как будто... как будто всё, что было между нами, вся наша жизнь... это просто архивная запись. Пыльный том в библиотеке, который больше никто не открывает. Он снова горько усмехнулся и откинулся на спинку стула, закрыв глаза. — Вот так. Весь наш вечер. Он сидел напротив меня, носил мой браслет на руке... и был дальше, чем когда мы по разные стороны трассы. В комнате повисло тяжёлое молчание. Даже Аарон, всегда готовый к действию, не находил слов. Они видели не просто боль расставания. Они видели, как один человек безжалостно перечёркивает общее прошлое, оставляя другого в полном одиночестве перед призраками их былого счастья. И это ранило куда глубже любой ссоры. Джош глубоко вздохнул, и с этим выдохом из него будто ушло всё напряжение, вся боль, обнажив лишь ледяную, бездонную усталость. Он поднялся со стула, его движения были плавными, почти механическими, вышколенными годами самоконтроля. — Ладно, — произнёс он голосом, в котором не осталось ни одной эмоции. Он больше не смотрел на них. — Всем спасибо. За всё. Он повернулся и пошёл к двери своей спальни. Его походка была ровной, прямой — походкой чемпиона, возвращающегося после тяжёлой, но выигранной гонки. Только это была не гонка, а исповедь, вывернувшая душу наизнанку. — Спокойной ночи, — бросил он через плечо уже из коридора. Его голос прозвучал абсолютно нормально, будто он и правда просто желал им спокойного сна после обычного вечера. Дверь в его номер тихо закрылась. Щёлкнул замок. В гостиной повисла ошеломлённая тишина. Дебби, Дженна и Аарон переглянулись. Эта внезапная, неестественная собранность, этот ледяной, почти инопланетный покой после такой эмоциональной бури были пугающими. Это было не выздоровление, это было похоже на то, как будто кто-то просто выдернул вилку из розетки, чтобы не перегорели провода. *** Тайлер едва доплёз до своего номера. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и он прислонился к ней спиной, закрыв глаза. В ушах ещё стоял голос Джоша, его собственные лживые ответы и горькая фраза: «Раньше это было раньше». Он чувствовал себя абсолютно опустошённым, выпотрошенным. С трудом оттолкнувшись от двери, он повалился на огромную кровать, не включая света, и уткнулся лицом в прохладную шёлковую наволочку. Он почти уже проваливался в забытье, в желанную темноту, где не было ни боли, ни Харрисона, ни этого вечного, изматывающего спектакля. — Где ты был? Голос прозвучал из темноты, тихий, ровный и ледяной. Тайлер вздрогнул и резко сел на кровати, сердце бешено заколотилось в груди. В кресле у окна, полуосвещённый отблесками city lights, сидел Майкл Харрисон. Он был в идеально отутюженном тёмном халате, скрестив ноги, и держал в руке бокал с чем-то тёмным. — Я... я не знал, что ты здесь, — выдохнул Тайлер, его голос сорвался от внезапного испуга. — Это очевидно, — Харрисон не спеша отпил. — Я задал вопрос. Где ты был всё это время? Тайлер потёр лицо, пытаясь собраться с мыслями, прогнать алкогольную и эмоциональную дымку. — Ужинал. С... со старыми друзьями. Из Колумбуса. Случайно встретились. — Случайно, — Харрисон повторил это слово с лёгкой, ядовитой усмешкой. — Какое трогательное совпадение. И кто же эти... старые друзья, что отвлекли моего лучшего пилота накануне важной сессии? Тайлер почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не мог назвать имя Джоша. — Брендон Ури. И его... парень. Даллон Уикс. Ты видел его, он гонщик в «Гранд-Альф». Харрисон внимательно наблюдал за ним через полумрак, его взгляд был тяжёлым и проницательным. — Ури... Уикс... — он произнёс эти имена так, будто пробовал их на вкус и находил слишком пресными. — И что же вы делали, втроём, всю ночь? Вспоминали старые добрые времена? В его голосе сквозила лёгкая, но оттого не менее опасная насмешка. — Говорили о гонках, — быстро ответил Тайлер, опуская глаза и делая вид, что поправляет манжет пижамы. Его правая рука, в перчатке, нервно сжалась. — О технике. Ничего особенного. Он чувствовал на себе взгляд Харрисона, будто рентгеновские лучи, просвечивающие каждый его мускул, каждую ложь. — Надеюсь, это того стоило, — наконец произнёс Харрисон, медленно поднимаясь с кресла. Он подошёл к кровати и остановился над Тайлером, загораживая свет от окна. — Завтра тебе понадобятся все силы. Я не ожидаю ничего, кроме победы. Ты меня понял? Его голос был тихим, но в нём звучала сталь. Это был не вопрос, а приказ. — Да, — тихо ответил Тайлер, не поднимая на него глаз. — Отлично, — Харрисон положил холодную руку на его затылок на мгновение, и Тайлер замер, будто от удара током. — Тогда спи. И чтобы больше никаких... случайных встреч. Он повернулся и вышел из комнаты так же бесшумно, как и появился, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и ощущение ледяного ужаса. Тайлер остался сидеть на кровати, дрожа от напряжения и адреналина. Сон как рукой сняло. Он был в клетке. И вечер с Джошем, каким бы болезненным он ни был, вдруг показался ему единственным глотком свободы за последние месяцы. Глотком, за который теперь придётся дорого заплатить. *** Тайлер лежал на спине, сбросив на пол простыню. Холодный воздух из кондиционера струился по его горячей коже, заставляя её покрываться мурашками. Он обнял подушку, уткнувшись в неface лицом, вдыхая запах стирального порошка, ничего общего не имевшего с запахом Джоша. На потолке тихо мерцал экран телевизора — какой-то ночной эфир с приглушённым звуком, цветные всполохи бессмысленно ползали по стенам. Но Тайлер не видел их. Перед его закрытыми глазами стоял другой образ. Он вспоминал. Воспоминания накатывали волнами, вызывая внутренний жар, контрастирующий с ледяным воздухом. Он чувствовал, как по его плечам пробегает лёгкая дрожь — не от холода, а от силы этих призрачных прикосновений. Чёрные татуировки на его бледной коже выделялись на белоснежной простыне, как следы другого времени, другой жизни. Он уже почти проваливался в сон, в тот сладкий, гранёный мир между явью и забытьём. Ему почудилось, что крепкие, знакомые руки обвивают его талию сзади. Тёплое, сильное тело прижалось к его спине, губы коснулись его плеча. Это было так реально, так желанно... — Джош... — его собственный шёпот прозвучал хрипло, полный тоски и непроизвольного облегчения. И тут же иллюзия рухнула. Холодные, влажные пальцы впились в его обнажённый бок, заставляя его вздрогнуть и резко открыть глаза. — Как трогательно, — прозвучал над ухом низкий, спокойный голос, от которого кровь стыла в жилах. — Ты зовёшь его во сне. Тайлер замер, не в силах пошевелиться, не в силах даже дышать. Он чувствовал вес Харрисона на краю кровати, его дыхание на своей шее. Ужас, острый и мгновенный, парализовал его. — Я... мне приснилось, — выдавил он, и голос его предательски дрогнул. — Конечно, приснилось, — Харрисон провёл рукой по его ребрам, и это прикосновение было владческим, лишённым всякой нежности. — Наверное, очень реалистичный сон. Настолько, что ты даже имя его прошептал. Он наклонился ближе, и его следующие слова прозвучали тихо, но с убийственной чёткостью: — Забудь его, Тайлер. Он — твоё прошлое. А я — твоё настоящее. И будущее. Не заставляй меня напоминать тебе об этом менее приятными способами. Тайлер инстинктивно отполз к изголовью, натягивая простыню на себя, как щит. Но Харрисон был уже рядом. Он опустился на кровать, коленями сдавив бёдра Тайлера, и силой отстранил его дрожащие руки. — Не надо, — выдохнул Тайлер, отворачиваясь. Его голос звучал слабо, почти беззвучно. Протест тонул в густом тупоре страха и привычной покорности. — Надо, — Харрисон провёл большим пальцем по его скуле, движение было якобы ласковым, но в нём чувствовалась железная хватка. — Ты ведь этого хочешь. Я видел, как ты на меня смотришь. Как благодарен за всё, что я для тебя сделал. Его пальцы спустились к воротнику футболки Тайлера, грубо задевая кожу. Тайлер зажмурился, внутри него всё сжалось в комок отвращения и бессилия. Он ненавидел это. Ненавидел эти руки, этот голос, этот запах дорогого парфюма, который теперь будет преследовать его часами. Но он знал, что сопротивляться бесполезно. Хуже будет. Гораздо хуже. Он отключился. Перестал бороться. Позволил Харрисону прижать себя к матрасу, позволил грубым пальцам снять с него одежду. Он ушёл в себя, в единственное безопасное место, которое у него осталось. В воспоминания. Он представил, что это не холодные губы Харрисона жгут его шею, а тёплые, мягкие губы Джоша. Что это не резкие, властные руки сковывают его, а сильные, нежные руки обнимают. Он вспомнил смех Джоша, его шёпот в полумраке их старой комнаты, как он прижимался к нему спиной, и они засыпали, сплетясь ногами. Внутри него поднялся жар — жар стыда, отчаяния и фальшивого, извращённого утешения, которое он сам себе создавал. Он глубже ушёл в эту фантазию, пытаясь заглушить реальность, пытаясь убедить себя, что это не происходит. — Джош... — его собственный шёпот сорвался с губ снова, на этот раз тихий, разбитый, полный мольбы и боли. Харрисон замер на мгновение над ним, и Тайлер почувствовал, как его тело напряглось от ярости. Но затем раздалась тихая, противная усмешка. — Зови, если тебе так легче, — прошипел он ему в ухо, и его движение стало ещё жёстче, ещё унизительнее. — Но помни, кто на самом деле владеет тобой сейчас. Тайлер стиснул зубы, сжимая в кулаках простыню, и продолжал молча смотреть в потолок, в никуда, стараясь не чувствовать, не слышать, не существовать. Он был здесь, но его не было. Его душа, его мысли, его любовь — всё это было далеко, в безопасном прошлом, с человеком, которого он предал и который, как он теперь знал, никогда не простит ему этого. Дверь в ванную захлопнулась, и Тайлер застыл, прислушиваясь к звуку льющейся воды и негромкому насвистыванию Харрисона. Казалось, тот смывал с себя не пот, а саму ситуацию — легко, без усилий, как стирал пыль с дорогого костма. Тайлер не двигался. Он лежал, вглядываясь в узор на потолке, пока звуки из ванной не сменились тишиной, а затем — щелчком закрывающейся двери в коридор. Харрисон ушёл. Он оставил после себя тяжёлый, сладковатый запах парфюма и ощущение липкой, отвратительной плёнки на коже. Медленно, будто каждое движение причиняло боль, Тайлер поднялся с кровати. Простыня скользнула на пол. Он не смотрел на себя в зеркало, пока шёл к душу. Он уже знал, что увидит — бледное, чужое лицо с синяками под глазами и сжатыми губами. Он включил воду — почти обжигающе горячую — и залез под сильные струи, надеясь они смогут смыть больше, чем просто пот и запах чужих духов. Он взял жёсткую мочалку и мыло с резким, медицинским запахом, которое выдавали в команде. Тер кожу. Сначала просто быстро, потом всё яростнее, проводя грубой тканью по бёдрам, животу, груди, пока кожа не заалела и не начала гореть. Он пытался стереть память о прикосновениях, о влажных губах на своей шее, о тяжести чужого тела. Но это не помогало. Физическое ощущение грязи лишь усиливало внутреннюю. Он прислонился лбом к прохладной кафельной плитке, позволяя воде бить ему в затылок. Его плечи напряглись, а затем дёрнулись в беззвучном, надрывном рыдании. Слёзы смешивались со струями воды, и он был благодарен шуму душа, который заглушал всё. Он вышел из душа, промок до суха грубым полотенцем, не глядя на своё красное, почти содранное тело. Только тогда он поднял глаза на зеркало, затянутое паром. Он провёл рукой по стеклу, очищая участок. Отражение было размытым, но узнаваемым. Усталым. Постаревшим. Его взгляд упал на его левое запястье. На титановый браслет . Он потянулся к нему дрожащими пальцами, чтобы расстегнуть его, чтобы швырнуть в мусорное ведро вместе с этим вечером, с этой ночью, со всем этим дерьмом. Но пальцы не послушались. Они лишь обхватили его, почувствовав нагревшийся титан от горячего душа. Это была его единственная ниточка. Единственное доказательство, что та жизнь, тот человек, который мог его отмыть и согреть одним прикосновением, — были настоящими. Не сном. Он резко отвернулся от зеркала, потушил свет и побрёл к кровати. Он не лёг на то место, где всё произошло. Он сгрёб подушки и одеяло на пол, в угол, и зарылся в них, как раненое животное в нору. Снаружи доносился гул ночного города, редкие гудки машин. Где-то там был Джош. Спит. Или нет. Может, тоже смотрит в потолок и вспоминает их вечер. Их настоящий вечер. Тайлер прижал ладони к глазам, пытаясь вызвать в памяти те ощущения: тепло, безопасность, шёпот Джоша, смех, дождь за окном. Но образы были туманными, заслонёнными более свежими, более яркими и оттого более болезненными воспоминаниями о том, что только что произошло. Он не мог отмыться. Он понял это. Грязь была не снаружи. Она была внутри, и она въелась так глубоко, что никакой, даже самый горячий душ, был не в силах её смыть. Он был заражён. И единственное лекарство находилось так далеко, что до него было не дотянуться. Он лежал на полу, в темноте, и слушал, как его собственное сердце бьётся в такт тикающим часам, отсчитывающим время до следующей гонки, до следующей встречи с Харрисоном, до следующей ночи, когда ему снова придётся выбирать между болью реальности и горьким утешением фантазий. Сон не шёл. Приходило лишь беспокойное забытьё, полное образов чёрных перчаток, огней трассы и глаз Джоша, полных боли, которую он сам и причинил.