Вивисекция

      Дни тянулись бесконечно.       Натан был целиком поглощён работой, но даже это не помогало ему справиться с этим невыносимым ощущением.       Последние два месяца он работал над одним проектом. Всё, что у него было — лишь общая концепция и черновой вариант, требующий ещё много правок. Листы, расположенные на столе в хаотичном порядке, были исписаны неровным почерком, заполнены формулами, графиками. Коллеги, которым приходилось с ним работать, всегда жаловались на то, что в его записях на трезвую голову было невозможно разобрать ни слова и, признаться честно, он мог понять их недовольство. Иногда и он сам не мог различить в этих каракулях слова (или хотя бы буквы). Пришлось перейти на электронный формат, однако для себя он до сих пор писал от руки, по старинке.       Натан снова и снова скользил глазами по тексту и, хмуря брови от досады, перечеркивал всё. Он налепил сверху стикер, потому что свободного места на листе уже не было, и переписал строчку, уже ничего не понимая. В итоге, так и не найдя смысла в своих действиях, он бросил это дело и, откинувшись в кресле, отъехал назад с обречённым вздохом.       Он часто был довольно рассеян, однако сегодня тупил особенно сильно.       Натан поднял глаза на монитор. С такого расстояния было невозможно разобрать текст, поэтому взгляд сам по себе сполз в сторону, на всплывшую рекламу. Девушка на экране радостно вещала о том, как важно научиться следить за своим ментальным здоровьем и суметь при необходимости обратиться за профессиональной помощью.       Не сдержавшись, он фыркнул вслух. Скрестив руки на груди, подумал:       «Позавчера я дописал статью о влиянии стресса на мозг человека. О какой профессиональной помощи может идти речь?»       И щёлкнул на крестик в углу. Система поинтересовалась, почему он хочет скрыть рекламу.       — Не интересует, — пробурчал Натан себе под нос, не обращая внимания на то, как в его сторону с любопытством обернулась студентка.       Он подпёр голову рукой, без интереса пролистывая целые пласты информации. Ещё в подростковом возрасте, когда концентрация текстов совершенно разного содержания, проходящих через него, достигала пика, он научился беглому чтению. С годами Натан лишь совершенствовал этот навык, а сейчас это стало необходимостью. Раньше он читал ради развлечения, сейчас — только то, что потенциально могло пригодиться при работе.       Натан листал, листал, листал, но так и не обнаружил ничего полезного, потому снова уткнулся носом в бумаги.       Внутри начало зарождаться раздражение.       Ему был ясен смысл отдельных слов, но они никак не складывались в предложения. Хоть это писал он сам несколько недель назад, Натан не мог уловить общую суть, понять, что имел в виду, словно текст был чужим, не его.       На самом деле, он и вправду не помнил, как писал это. Обладая феноменальной памятью, Натан мог запомнить огромное количество бесполезной информации, начиная от того, что он ел на обед месяц назад, заканчивая погодой в день, когда он выпустил свою десятую статью. Было странно забыть настолько важную деталь.       Натан стащил очки с переносицы и на секунду прикрыл глаза, напряжённые от долгой работы. Наверное, ему нужно было немного передохнуть. В любом случае, сейчас он был не способен на мозговую активность, а потому продолжать было довольно бессмысленно.       Минуя лабораторию, он завернул в маленькую комнатку размером три на три метра, освещаемую лишь лунным светом. Щёлкнул выключателем, тут же зажмурившись от яркого света, ударившего в глаза. Он поставил чайник, насыпал в чашку, в которой на дне всё ещё плавали остатки кофе, новую порцию. Порывшись в ящиках, он так и не обнаружил сахар, а потому, выглянув из-за двери, поинтересовался:       — Где сахар?       Студентка подняла голову и удивлённо воззрилась на него, демонстрируя глубокие синяки под глазами.       — Закончился. Вы же сами сказали об этом ещё неделю назад.       Натан моргнул, усилием воли подавляя острое желание выругаться вслух.       В смятении он вернулся и всё же заварил злосчастный кофе. В общем и целом, ему было всё равно, что пить. Без сахара — так без сахара. Годилась и эта чёрная муть.       Он сидел на старом диване, покрытом пылью и чьими-то случайно забытыми вещами, глядя на пар от чашки и ползущие по беззвёздному небу облака. Метель уныло задувала в кое-как заклеенные деревянные окна, поднимая в воздух ворох снежинок. Когда-нибудь он заставит начальство поменять эти проклятые окна. На днях температура скакнула с отметки в ноль градусов до минус пятнадцати, закономерно принеся с собой снегопад. В лаборатории было ужасно холодно.       Натан не знал, сколько времени прошло, прежде чем он наконец вернулся. Девушки уже не было — хотя, если быть точнее, не было уже никого. Он остался один.       Ему часто приходилось задерживаться допоздна, и эти моменты полной тишины и покоя были самыми ценными. Его продуктивность значительно возрастает, когда не приходится отвлекаться каждые пять минут на то, чтобы ответить на очередной глупый вопрос. Причём отвечал он всегда одинаково: “перечитайте учебник”. По его скромному мнению, такой подход к этому вопросу должен был погасить энтузиазм студентов и по большей части это даже работало, но всегда находились люди, не понимающие намёков. Тогда Натан так на них смотрел, что все вопросы отпадали сами собой.       Он уселся за стол. Нервно мерцала лампа, шуршали листы, ручка быстро скользила по бумаге. Время медленно ползло, словно не замечая сгущающегося с каждым мгновением напряжения.       Его мозг никак не мог начать работать. Он продолжал делать глупые ошибки. Он оцепенело сидел над своими записями и ничего не понимал. Вместе с этим его виски прострелил приступ головной боли, которой Натан не придавал значения до этого момента.       Он потёр лоб и с досадой отметил, что подобное происходило уже не в первый раз. Однако если раньше он не обращал на это внимания, продолжая работать как ни в чём не бывало, то сейчас терпеть боль было невыносимо.       Он слишком устал.       В таком состоянии было бесполезно пытаться что-либо делать, поэтому, переведя дух, он поднялся, чтобы собрать вещи. Он проверил оборудование, погасил во всех помещениях свет и ушёл прочь, напоследок звякнув ключами.       Улица встретила его горящими фонарями и ледяным, пронизывающим до самых костей ветром. Натан тысячу раз проклял себя за то, что не взял шарф, потому что холод задувал прямо под воротник. Не хватало ему ещё заболеть!       Погода была на редкость мерзкая, а потому Натан подумывал о том, чтобы заказать такси и не страдать, но тут же обнаружилось, что телефон разряжен. Со вздохом он последовал в направлении станции метро, на котором обычно и добирался до университета.       Он шёл вперёд, глядя себе под ноги, и не думал ни о чём. Снег продолжал заметать тротуары, скрипя под ногами. С новым порывом ветра ему в лицо ударили снежные хлопья и еле уловимый запах парфюма, навечно въевшийся в память.       Натан тут же обернулся, но не заметил в толпе никого примечательного. Его сердце пропустило удар, но потом забилось так быстро, что пульс застучал в висках, заглушая все мысли в голове, кроме одной:       «Это не он», — подсказало ему подсознание, но Натан и так знал.       Это не он.       Сцена, которая, казалось, была лишь кошмаром, плодом его больного воображения, предстала перед глазами так ясно, словно это происходило наяву. Поздний вечер, промокший Пэксли на пороге его квартиры. Его ледяные руки и губы, его стоны, его запах, вкус его слёз. Жалкий, затравленный взгляд.       Дыхание окончательно сбилось, всё тело внезапно охватил озноб, в конце перешедший в мелкую дрожь. В лицо ему дул промозглый ветер, заставляя глаза слезиться, но он продолжал неотрывно смотреть на то место, где несколько минут назад исчез человек.       Какой-то прохожий задел его плечом, тем самым возвращая в реальность. Натан медленно развернулся и сделал шаг вперёд. Следом ещё один. Конечности словно налились свинцом; он шёл, еле переставляя ноги.       Что за чертовщина с ним творилась?!       «Это просто рефлекс, — мысленно ответил сам себе Натан. — Я привык реагировать на него, только и всего. Обонятельная память самая сильная, вот у меня и возникла ассоциация с Пэксли, как только я почувствовал что-то знакомое. Обычная физиология».       Он не помнил, как добрался до дома. Как только оказался в квартире, не раздеваясь, он рухнул на кухонный стул. Просидев так то ли несколько минут, то ли час, Натан, ощущая, что сейчас сварится заживо, если не сдёрнет с себя куртку, наконец пошевелился, чтобы швырнуть её куда-то в сторону шкафа.       Обычно он настолько сильно выматывал себя в течение дня, что отрубался сразу же, как голова касалась подушки. Бессонница мучила его лишь в дни, когда ему приходилось делать вынужденный выходной. Больше всего в жизни после бюрократии Натан ненавидел безделье, но иногда тело требовало отдыха.       Несмотря на усталость, этой ночью он долго ворочался в постели, так и не сомкнув глаз. Несмотря на выпитое обезболивающее, голова трещала так сильно, что хотелось удариться ею о стену и умереть. Вместе с этим внутренний голос не затыкался ни на секунду. Бесконечный поток мыслей наводнил разум, похоронив под собой его хвалёное здравомыслие.       Он не мог перестать думать о Пэксли. О том, что произошло две недели назад. Он бесконечно прокручивал это воспоминание в голове, анализируя каждое своё слово.       Натан не врал, говоря, что раскрыл его постыдный секрет почти сразу же. Пэксли был осторожен, никогда не переходя черты. Он знал, когда нужно остановиться, чтобы не раскрыть себя, никакими действиями не давая повода усомниться в своей непричастности к происходящему. Однако кое-чего он всё равно не учёл. Личного отношения.       Так или иначе, Пэксли ненароком везде и всегда привлекал к себе внимание. Всякий раз, как он оказывался в толпе, он приковывал к себе все взгляды. Обладая красивой внешностью и природным обаянием, он прекрасно умел располагать к себе, не умаляя при этом своего достоинства.       Сам Натан был чужим в аристократических кругах, в которых Пэксли крутился с самого рождения, поэтому для него было удивлением обнаружить такого человека. Всю жизнь Натан думал, что подобные ему люди способны лишь на то, чтобы лизать задницы вышестоящим по должности да красиво молоть языком. Пэксли всегда сохранял достоинство, не прибегая к столь низким методам.       Несмотря на внешнюю доброжелательность, он был по-настоящему беспощаден к конкурентам. Он мог улыбаться в лицо, а за спиной держать занесённый нож. Все знали, что с ним опасно иметь дело, а потому предпочитали партнёрство вражде.       Пэксли могли любить и восхищаться им, могли ненавидеть и бояться, однако не заметить его было невозможно.       Натан тоже его заметил. Поначалу он действительно поверил в построенный им образ, но после некоторого наблюдения обнаружил одну вещь. Как бы тот ни пытался слиться с толпой, он всё равно из неё выделялся. Пэксли словно не принадлежал этому месту, а лишь делал вид и, кажется, сам понимал это.       Натана не могла не восхитить эта маскировка. Сам он совершенно не умел притворяться и знал об этом, поэтому даже не пытался, зная, что это заведомо провальная идея. У Пэксли это выходило настолько естественно, что даже Натан на мгновение поверил, обманулся ласковой улыбкой.       Закономерно, у него было много поклонниц, полностью очарованных его манерами и красивым лицом, однако мужчина вежливо отказывал каждой, говоря, что уже в отношениях, просто его избранница не любит светские мероприятия. Девушки расстроенно вздыхали и могли только предполагать, что за красавица досталась такому замечательному мужчине. Да только дело в том, что никакой избранницы на самом деле никогда не было.       Пэксли врал окружающим, чтобы избежать неудобных вопросов, ведь женщины никогда его не привлекали. Как он мог признаться в этом? За всю свою жизнь Пэксли разбил огромное количество женских сердец своим равнодушием, но никто и подозревал об истинной причине этого.       И вот, очередная ложь.       Сколько бы Натан ни пытался его понять, у него не выходило. Зачем нужно было притворяться себе во зло, выдумывать странные истории, лишь бы не выдать настоящего положения дел? Пэксли хоронил настоящего себя ради признания и славы. Но неужели власть, которую он держал в своих руках, стоила того, чтобы жить вот так?       С самого их знакомства он вызывал в Натане желание хорошенько его встряхнуть, сделать что-нибудь, что выдернет мужчину из привычного болота, однако он не смел вмешиваться, предпочитая находиться в своей наблюдательской позиции и дальше.       В конечном счёте, если бы Натан не заметил его с самого начала, он никогда бы не понял, что именно Пэксли его преследователь.       Конечно же, за это время он в достаточной степени изучил мужчину для того, чтобы прийти к выводам.       Он как обычно шёл домой. Солнце уже зашло за горизонт, время близилось к ночи. Проходя по алее, залитой лунным светом, он случайным образом остановил свой взор на человеке, расположившемся на лавочке в десяти метрах от него. Натан прищурил глаза, слегка замедлив шаг.       Он не в первый раз видел кого-то, сидящего на этой лавочке ровно в это время. И, конечно же, именно в этом месте по какой-то причине не горел фонарь, так что ни черта было не разглядеть.       В другой раз он бы не придал этому значения, однако он ходил этой дорогой каждый день, а потому такая странность не могла не броситься в глаза. Натан уже некоторое время следил за действиями сталкера, но скорее с настороженностью, чем с любопытством. У него не было даже предположения о том, кто это может быть. Конечно, он не мог не обратить на это внимания.       Подобравшись ближе, Натан обнаружил, что на нём висел капюшон, и это, в целом, можно было оправдать прохладной погодой, сложившейся в последние дни. Нижняя часть лица была скрыта обычной медицинской маской. Он что-то быстро-быстро печатал на телефоне, никак не реагируя на приближение Натана.       Тот замедлил шаг ещё больше. Сделав вид, что хочет посмотреть время, он мельком кинул взгляд в сторону. Он не стал рассматривать мужчину в открытую, лишь отметил боковым зрением, что пальцы, до этого мгновения бегающие по экрану, на какую-то долю секунды замерли, словно человек был застигнут врасплох, пока не взял себя в руки, вернув прежний вид, но было уже поздно.       Натан не увидел его лица — вообще ничего, что могло указать на личность. Вопреки здравому смыслу, его озарила догадка, совершенно дикая догадка, настолько абсурдная, что он, не думая, взглянул на мужчину ещё раз.       Голова низко склонена над телефоном. Волосы убраны так, что ни единой пряди не торчало из-под капюшона. Неизвестный сутулился, пытаясь, видимо, показаться меньше, но Натан в уме прикинул, что они должны быть примерно одного роста. И руки, эти длинные пальцы…       Внутри поднялось нестерпимое желание в этот же миг резко развернуться и сорвать с мужчины маску, выдохнув на ухо тихое: «Попался». Натан хотел вжать его в эту грёбанную лавку, увидеть в глазах изумление и настоящий, неподдельный ужас. Плевать, что это лишь его догадки, не подкреплённые доказательствами. Он доверял своему чутью и был уверен, что всё это — не просто совпадение.       «Но если это так, не лучше ли переждать? — ударила отчаянная мысль в голову. — Это откроет столько пространства для действий. Нет, нельзя подать виду, что я знаю, я буду полным идиотом, если откажусь от такой возможности. У меня будет много времени, чтобы убедиться, что это он, ни к чему спешить».       Он принял самое оптимальное решение за какие-то доли секунды, и, больше не мешкая, зашагал прочь. Ветер свистел в ушах, донося с собой запах мокрого асфальта от недавнего ливня. До самого подъезда Натан ощущал затылком чужой пристальный взгляд.       После этого всю ночь, как и сейчас, он провалялся в томительной полудрёме; тело горело, словно от лихорадки. О чём бы он ни думал, всё сводилось к Эймону Пэксли, который, как оказалось, совсем не такой, каким хотел казаться.       Сейчас же Натан всё-таки сумел забыться беспокойным сном, измученный собственными мыслями. Проснувшись наутро с вернувшейся с удвоенной силой мигренью, он сидел на краю кровати, завернутый в одеяло, и снова думал. Это было невыносимо.       Так или иначе, его основные рабочие обязанности никто не отменял, а потому, запив обезболивающее уже остывшим кофе, Натан с горем пополам стащил своё тело с постели.       К его глубочайшему сожалению, сегодня ему нужно было провести две лекции для первокурсников. Натан терпеть это не мог: в его системе ценностей превыше всего была наука. Преподавание — лишь нежелательное обязательство, без которого у него не было бы доступа к лаборатории.       Несмотря на это, Натан подходил к обучению студентов так же ответственно, как и к своей научной деятельности.       Впрочем, для некоторых это и было проблемой.       Большая часть студентов оставалась не в восторге от его занятий. Периодически до него долетали некоторые сведения о том, что они говорили о нём за спиной и как между собой называли, но не придавал этому никакого значения. Натан считал себя отличным преподавателем, ни разу не усомнившись в своих ораторских навыках. По его мнению, большинство студентов не хотело напрягаться и вникать в материал на том уровне, на котором Натан его давал. Таким людям он просто лепил тройку и отпускал с миром.       Студенты тупили больше обычного, заставляя его и без того скверное настроение падать всё ниже и ниже. На протяжении полутора часов в аудитории стояло гробовое молчание, прерываемое лишь скрипом мела и его ровным голосом.       Ближе к концу пары девушка, сидящая спереди, неуверенно подняла руку.       — Извините, вы бы не могли объяснить, откуда взялась последняя формула?       В другой раз Натан, может, и отнесся бы к этой просьбе с должным участием, потому что студентка, кажется, была искренне заинтересована в том, чтобы понять материал, но сейчас он находился в полном эмоциональном раздрае, и эта мелочь окончательно добила его. Ледяным тоном он изрёк:       — Я объяснял это последние пятнадцать минут.       Девушка, смутившись, потупила взгляд и пробормотала:       — Но…       — Что “но”? Вы хотите, чтобы я продублировал лекцию лично для вас? Моё дело — дать материал, остальное — ваша ответственность.       Натан отвернулся, естественно, уловив поднявшийся в аудитории шум после его слов. Он замер у доски, сжав мел в занесённой руке так сильно, что тот едва не треснул. Он набрал в лёгкие побольше воздуха и медленно выдохнул, приводя мысли в порядок. Ему надо было собраться и довести чёртову пару до конца.       Вернув себе бесстрастный вид, Натан как ни в чём не бывало продолжил вещать, стараясь даже не смотреть в сторону студентов. Кое-как он продержался оставшиеся пятнадцать минут, по ощущениям растянувшиеся на час, и со спокойной душой выпроводил всех из аудитории — хотя, откровенно говоря, они сами предпочли ретироваться, уловив его убийственный настрой.       Лишь оставшись наедине, он позволил себе, больше не сдерживаясь, рухнуть за стол. Головная боль никак не отступала.       — Сколько можно… — пробурчал Натан себе под нос, потирая виски. — Должны же эти таблетки в конце концов подействовать?!       Он просидел так неизвестное количество времени, прежде чем, расправив плечи, усесться как подобало преподавателю. Боль слегка притихла, а потому Натан без промедлений достал ноутбук, желая доделать работу, которую так и не закончил вчера.       Как назло, первое, что он увидел, пока просматривал новостные сводки, это блядское лицо Пэксли, заснятое кем-то исподтишка. Руки прошила неконтролируемая дрожь, и чем дольше он всматривался в экран, тем сильнее она становилась.       Пэксли выглядел как человек, который давным-давно забыл, что такое нормальный сон. Улыбка по своей фальшивости превосходила все возможные границы, причём настолько, что это заметил и автор статьи, обеспокоенный состоянием Пэксли. Если раньше он прекрасно маскировал свою усталость, при любых обстоятельствах умудряясь выглядеть безупречно, то сейчас даже безликие незнакомцы в интернете стали замечать, что что-то не так.       После того случая Пэксли пропал со всех радаров, словно ничего не было, однако настолько известная личность не могла так же просто исчезнуть для общественности. Все эти дни Натан прекрасно справлялся с этим. Каждый раз, как в его инфополе проскальзывала тень Эймона Пэксли, он спокойно мог перенести это. Он быстро ознакамливался с новой информацией и пролистывал так же, как и десятки других новостей, словно это для него совершенно ничего не значило.       Но теперь, после вчерашнего и после бессонной ночи, он больше не мог это игнорировать.       Перед глазами внезапно всплыла сцена двухнедельной давности, которую он бы предпочёл больше никогда не вспоминать. Снова. Он снова это вспомнил!       Натан захлопнул ноутбук, лишь бы больше не видеть этого, однако мозг, будто издеваясь, вновь и вновь продолжал прокручивать воспоминание, в мельчайших подробностях воспроизводя тот вечер от начала и до конца. Натан остекленевшими глазами уставился в стол, зарывшись пальцами в волосы.       Какой же он идиот.       Ощутив внезапную нехватку воздуха, Натан вскочил со стула и чуть не свалился обратно, потому что в глазах потемнело, а голову прострелила уже забытая боль. Два шага — и он уже стоял у распахнутого настежь окна. В лицо устремился порыв ледяного ветра, который смёл с близстоящего стола несколько бумаг, отправив их в полёт по аудитории.       Натан всматривался в горизонт, глубоко вдыхая холодный воздух и глядя на снующих туда-сюда людей, с высоты кажущихся настолько маленькими, что можно было раздавить их всех в ладони.       Кажется, он наконец что-то понял.       — Я идиот, — повторил он вслух. Изо рта вырвалось облачко пара, тут же растворившееся в воздухе. — Я хотел помочь, но сделал только хуже и все испортил.       Он мог сколько угодно прятаться от этого факта, однако это не изменит того, что своим поступком он уничтожил и без того не особо весёлую жизнь Пэксли.       Натан с самого начала неверно подошёл к этому вопросу. Он мыслил категориями учёного, исследователя, изучающего работу некой сложной системы. Однако он забыл об одной важной вещи: Пэксли в первую очередь живой человек. Своими действиями Натан причинял ему боль, и, как бы он не называл это в своей голове, факт оставался фактом: по его вине страдал человек.       Его уже трясло от холода, но он не позволил себе закрыть окно. Побелевшими ледяными пальцами он вцепился в оконную раму, прямо сейчас желая лишь исчезнуть из этого мира.       — Я должен всё исправить.