Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Зал был отделан темным деревом, а шёлковые полотнища на стенах вышиты золотыми нитями. Посуда на столах сияла так, что глаза слезились. Словом, Цаоцао была в полном восторге от своего первого банкета. Свежепошитое платье было таким же потрясающим, как и помещение. Непривычный шёлк холодил тело, добавляя ажиотажа и возбуждения от новизны происходящего. Тонкая органза — будто у тебя отросли крылья, тяжелые шпильки с подвесками звенят при каждом движении. Голова кружилась от восторга. Цаоцао упивалась своей красотой и будущими перспективами. Ей грезилось, что совсем скоро она будет стоять по центру залы вместе с тремя принцессами Медяного дома, а не за спинами гостей, заменяя опустошённые вазы с фруктами на полные. Жалко, что сестрица Тан так глупо ошиблась вчера, опрокинув чан грязной воды прямо под ноги старой карге. Из-за этого бедняжку наказали, а на её место разливать вино поставили Маомао. Та на удивление ловко справлялась с задачей, хотя и не была особо прилежна в обучении. Чуть не столкнувшись с кем-то из своих, Цаоцао отвлеклась от размышлений и занялась делом. Сейчас, когда уже вовсю стучали приборы и раздавался смех, было уже не так страшно, как в самом начале. Тогда новопришедшие гости вовсю разглядывали пеструю толпу младших сестриц. Под изучающими взглядами и двусмысленными комментариями тушевались даже самые бойкие. Теперь же основное внимание было привлечено к Мэймэй, Нюйхуа и Байлин — они готовились петь. Сестрица Байлин проверяла натяжение струн циня. И с этим первым звуком огромный зал замер. Цаоцао могла поклясться, что дыхание задержали все: и молодые куртизанки у стен, и толстосумы за столом. Она нашла глазами Маомао — та выделялась среди остальных, так как нижнюю половину её лица прикрывала вуаль. Так вот, даже Маомао замерла, обняв кувшин с вином, и неотрывно глядела на Мэймэй, в последний раз перед началом поправлявшую браслеты. Нюйхуа и Байлин заиграли. Цаоцао моментально узнала песню — это была трогательная баллада Фэнсяньцзы ю фэнсиньцзы, самая любимая в квартале удовольствий. Исполнять её было сложно, говорили, что лучше Мэймэй этого не умеет никто. Рассказ ведется неспешно, а важнее всего было передать сомнения, недоверие и страх старого короля, готового поверить в неизбежность потери своей любимой дочери. Мэймэй начала — и зал вздохнул вместе с первыми звуками её голоса. В далеком королевстве царили мир и благодать. Цвели прекрасные пионы и дивные хризантемы в королевском саду. Молодой человек среди последних осенних цветов прощался с любимой, отправляясь в долгое путешествие. А она обещала ждать вестей, принесённых ветром. Мудрый король правил той страной долгие годы в спокойствии и славе, любил свою жену и свой народ, а более всех прочих — единственную дочь. Наследница была прекрасна как луна, стройна как ива, благородна душой и помыслами. Рожденная под счастливой звездой, она не знала горя, пока не достигла совершеннолетия. Стоило деве пройти церемонию Цзили, как её поразил недуг и приковал к постели на долгие годы. Говорили, что это происки завистливых соседей, злое колдовство, проклятие. Король был безутешен: придворные лекари перепробовали любые средства, но тщетно. Принцесса не могла покидать покои. В народе говорили, что её лицо обезображено, её ноги подобны кривым стволам ольхи, а пальцы скрючены, как ветки старого дуба, что закатилась луна королевства, не успев взойти. Король призвал в столицу всех лекарей, но они лишь разводили руками, и никто не знал, где искать лекарство. Сгнили корни пионов от проливных летних дождей, почернели и высохли хризантемы от ранних осенних заморозков — голо и тоскливо стало в королевских садах. Король теперь страшился судьбы и запретил гадать на будущее. Он боялся худшего и для любимой дочери, и для страны. Дело было в том, что сам король и его царственная супруга были не молоды и не могли надеяться на рождение другого наследника. Со смертью принцессы пришел бы конец и династии, и государству. Даосские монахи, во множестве скитавшиеся по дорогам королевства, с изданием указа лишились своего хлеба, а люди постепенно стали угрюмы и задумчивы. Их волновала судьба страны и своя собственная, а узнать её было нельзя — а значит, и избавиться от печали. Король не прекращал попыток найти для дочери исцеление. Уже все лекари королевства перепробовали свои снадобья, но тщетно. И король разослал глашатаев во все окрестные государства, прося помощи. За исцеление дочери он сулил отдать всё золото своей столицы и все самоцветы своей сокровищницы. Множество чудных гостей стекалось в столицу, но никто из них не знал, что делать. И они разъезжались по домам несолоно хлебавши. А безутешный король и сам занемог. Тогда явился во дворец даосский монах, не знавший о запрете на предсказание судьбы. Это был старец, предрекавший будущее по звездам и лечивший наложением рук не первую сотню лет. Но даже его врачевание не помогло. И тогда — безутешная царственная супруга обратилась, нарушая наказ собственного мужа, к старцу с вопросом. Никто не знал о том — потому что король мучился головными болями и отдыхал в своих покоях, а слуги скорбели о его страданиях и страданиях его дочери. «Неужели закатилась счастливая звезда нашей страны», — спросила королева. Старец же покачал головой: «Не так страшен недуг, как цена за его исцеление». Тогда королева испугалась и стала спрашивать и спрашивать — снова и снова. Но старец хранил молчание и вскоре покинул столицу, не попросив никакой награды за своё пророчество. Король оправился от болей, но ему никто не сказал о совершенном преступлении и о словах старца. Навестив дочь после продолжительной разлуки, он впал в отчаяние и разослал новый указ с глашатаями, что он отдаст за спасение дочери любую награду, какую попросит нашедший лекарство. В то время из-за моря из далёкой страны возвращался молодой лекарь. Далеких десять лет назад он покинул родину с позволения короля, чтобы учиться за морем искусству врачевания, неведомому дома. Тогда еще страна благоденствовала и ничто не предвещало горя. За морем он никак не мог знать, какая беда постигла его государя — потому и не вернулся раньше. Путешествие за море было очень опасным, и мало было надежды, что корабль, отправившийся туда, сможет вернуться. Пять лет лекарь учился в далекой стране, ещё пять он плыл домой. Едва ступив на родной берег, лекарь услышал о постигшей страну печали — и сразу же, не посмев задержаться ни на минуту, чтобы перевести дух, явился к королю и предложил помощь. Король проводил того к дочери и, не в силах смотреть снова на её обезображенное лицо, удалился в покои супруги. Месяц не покидал молодой лекарь покои принцессы, месяц он выбивался из сил, работая днями и ночами, но в конце концов смог добиться исцеления. Закончив работу, молодой человек провалился в сон — а испуганные его состоянием служанки не посмели его будить. Принцесса же пришла в себя и оправилась настолько, что была в состоянии покинуть комнату, в которой была заточена несколько лет. Она сразу же отправилась разыскивать отца с матушкой. Те, уже не чаявшие увидеть её прежней, долго плакали светлыми слезами радости, обнимая своё дитя. Радость короля была безгранична, радость же королевы омрачена — она не могла забыть предсказание старого монаха и испугалась цены спасения. На радостях король приказал устроить пир. Семь дней и ночей во дворце шли приготовления, семь дней вся страна готовилась к празднеству, семь дней королева мучилась сомнениями: стоит ли рассказать мужу о предсказании, сознаться в нарушении запрета и молить его изменить установленную плату за спасение принцессы, пока лекарь продолжает спать. А молодой человек, хоть и закалённый долгими скитаниями по иным землям и постигший в совершенстве чужое врачевательное искусство, был настолько измучен за месяц беспрестанной работы, что так и не открыл глаз до самого начала пира. Оставался последний вечер перед торжеством, последние вассалы уже съехались ко двору, и все жаждали увидеть молодого гения, спасшего королевскую дочку, но никто так и не смог, потому что лекарь спал. А королева в этот последний вечер решилась: она рассказала царственному супругу о своём преступлении и молила изменить данное слово. «Он ведь не знает о награде — ты прежде сулил золотые горы, вот и оставь награду такой. Лекарь молод, он не захочет ничего другого, если ему предложить богатство». «Супруга моя, — отвечал ей король, — ты не можешь знать чужого сердца, а тревожишься от того, что твоя собственная совесть не чиста. Ты очистила душу предо мной, я прощаю тебя. Покайся в храме перед ликами предков, и успокоится твоя совесть. Ты и думать забудешь о страхе». «Нет же, супруг мой! Вдруг станется, что старец прав и молодой выскочка попросит такую плату, что страшнее недуга? Такую, что ты не будешь готов заплатить?» «Что же я не буду готов отдать за спасение собственной дочери? Супруга моя, для меня нет ничего дороже неё и страны, ты же знаешь». «Он попросит отдать и то, и другое». Король изумился, а потом ужаснулся этой мысли. Он не стал отменять королевского слова, но всю ночь перед пиром не мог сомкнуть глаз. А днём, перед ликами своих вассалов он предстал и с трудом скрывал тяжкие думы, что продолжали смущать его дух. Королевская дочь плясала и пела перед гостями, как плясала последний раз почти десять лет назад в день своего совершеннолетия, и сердца вассалов наполнялись радостью — они верили, что тревоги позади. Их волновал только вопрос о том, кто станет королевским зятем и чей дом возвысится над прочими за счет этого. Король и королева с трепетом ждали прихода лекаря, но тот вошел в залу лишь после того, как слуги подали горячее. Он был робок и неуверен, словно не знал, что ему делать. Но прежде, чем занять свое место на празднике, он преклонил колени перед королём, благодаря за подаренную десять лет назад возможность отправиться в дальние страны. Король поднялся на ноги и приказал подняться и лекарю, а потом, замирая от страха, спросил, какой награды тот желает за спасение его дочери. Лекарь же снова опустился на колени и смиренно спросил, какой награды ему разрешено требовать. «Хочешь ли ты золота и самоцветных камней?» — спросил король, и зароптали вассалы вокруг, потому что никогда прежде король не пытался плутовать и скрывать награду. Лекарь же качнул головой и ответил, что такой награды ему не нужно. Сердце короля замерло в страхе, а королева задумала тёмное в этот миг. Но преданность вассалов и верность слову для короля стоила дорого, и он не посмел более увиливать. «Поднимись, ты можешь просить о любой награде», — сказал король. Тогда лекарь перестал кланяться и ответил: «Любовь короля к собственной дочери велика. Но я тоже люблю и прошу короля способствовать моей женитьбе». — и ужаснулась королева, и замерли в удивлении придворные. Никто не ждал такого от спасителя королевской дочери. Вассалы стали шептаться, гадая, чьей руки может хотеть молодой человек, а королева, уверенная, что речь идёт о её дочери, в отчаянии подумала, что готова пойти на убийство, лишь бы этому помешать. Король же молчал, силясь заглушить собственное беспокойство и ответить просителю достойно. Он тоже был смущён предсказанием, но благородства было в нем побольше, чем в супруге, потому как его года не подтачивала нечистая совесть. И ответил король: «Ты просишь об устройстве брака меня, но согласна ли дева? Свободна ли она от клятв, будет ли рада такой участи? — мудр был король и прежде чем дать согласие спросил: — Просил ли ты её стать твоей женой?» Молодой человек пригорюнился, размышляя. И с новой силой зашептались вассалы и придворные. И еще чернее стали мысли царственной супруги. «Прав король, я должен спросить деву прежде, чем говорить с ним. Но будь на то её согласие, и будь она свободна от уз — дозвольте нам сочетаться браком». «Быть по сему!» — воскликнул король и вскинул чашу с вином. И зазвенели чаши вассалов и чаши придворных, и продолжился пир. Королева же перевела беспокойный взгляд с молодого человека на собственную дочь. А та сидела задумчивая и не ела, хоть теперь и была здорова. Тихо вышел лекарь из пиршественного зала задолго до того, как закончился праздник. Он спешил в город, в котором не был много лет. Спешил найти любимую, которую покинул так давно, что боялся не узнать её прекрасного лица. Он шел к старому даосскому монастырю, где она некогда воспитывалась и где они познакомились в юности, но вместо монастыря были одни развалины — монахи ушли оттуда несколько лет назад, потому что лучше всего знали, как предсказывать судьбу по звездам и этим жили. А после королевского указа никто больше не смел платить за их искусство. И им пришлось покинуть столицу. Лекарь не знал, что произошло, его сердце тревожно заныло. Он кричал и звал на пустых камнях, но ответить было некому: только вторило отчаянному призыву эхо. В отчаянии лекарь хотел бежать во дворец и просить короля изменить желание. Лишь бы ему помогли найти и спасти, а если не удастся, то позволили умереть. Он ведь помнил, что отправляясь в путешествие, клялся служить во дворце до конца своих дней и всю жизнь посвятить правящей семье. И эта клятва помешала ему расстаться с жизнью на осиротевших камнях монастыря. Он вернулся в столицу, но уже стемнело — и не стал он затемно во дворец бежать. Решил переждать ночь и пойти спозаранку, просить аудиенции. Пир во дворце закончился, а вот в городе с наступлением ночи праздник только набирал обороты. Пиво в кабаках и харчевнях лилось рекой. Гуляли горожане и горожанки, дети танцевали под развешанными над улицами фонариками. И единственным несчастным человеком на этом празднике был тот, кто совершил чудо. Лекарь скитался по улицам, пока пара пьяниц не затащила его в кабачок. Они решили, что он иностранец и не понимает, почему все радуются — и взялись растолковывать, а за одно и развести его на пару золотых. Потому что пиво можно пить даром только в праздник, а завтра никто тебе не нальёт, коль в карманах пусто. Отмахнулся от их объяснений лекарь, но спросил: отчего обветшал и заброшен даосский монастырь на холме. Ему же принялись было рассказывать про историю болезни королевской дочки. Снова отмахнулся от них лекарь и спросил: где теперь даосские монахи. Пьяницы пожали плечами, мол, кто их теперь сыщет на чужбине. Горько заплакал лекарь — но пьяницы не поняли. Решили, что он сам монах и боится, что не заработает себе на хлеб. Принесли они ему пиво и сказали: «Бросай, даос, свои обеты и иди в кабак петь или акробатом. Вот на соседней улице девчонка поёт в кабаре, так заслушаешься — а, говорят, раньше была даоска. Теперь люди платят только за возможность посмотреть на неё, а если послушать хочешь, то столько золота нужно…» Встрепенулся лекарь, не дослушал. А спрашивать стал, где тот кабак искать, да где сегодня вечером поёт красавица. Обрадовались пьяницы, что он оживился и заставили его три кружки пива выпить, прежде чем поведали ему, как пройти. Лекарь трезвенником был и мутило его знатно от выпитого, но он все равно отправился искать красавицу, потому что, подумалось ему, та могла знать, куда ушла его любимая.