Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

То ли дом родной, то ли вечный фронт,

Назовешь рекой — не отыщешь брод,

Как чужую плоть отторгает меня…

Маомао впервые взяли на банкет. Пока не сошли шрамы со щек и лба, на таких пирах ей только блюда и напитки подавать, прикрывая лицо вуалью. Нарисованными увечьями старуху-хозяйку не обманешь — и совсем скоро, когда исчезнут последние отметины, ей придется и самой принимать клиентов. Корень дуциньшу им всем бы еду подсыпать, кобелям, падким на красавиц и слезливые любовные истории. А Мэймэй продолжала петь, и голос звенел под сводами зала, и красива была очередная грешная легенда о любви: Лекарь плутал по улицам ставшего чужим города, пока не замер в изумлении и неверии: на площади впереди пела женщина. Но поразила его не грустная песня о погибшей любви — которая была совсем не к месту на празднике, — а дивный голос — голос, который он бы никогда не смог забыть. Таким пела ритуальные песни в храме монастыря его возлюбленная. Лекарь пробирался сквозь толпу: множество людей, затаив дыхание, слушало пение. Людей было так много, что невозможно было пробиться сквозь них и разглядеть поющую девушку. И как бы он ни работал локтями — не мог ни на шаг продвинуться вперед. Песня закончилась, толпа подалась вперед с воем — они кричали и предлагали денег деве, но та не отвечала. Толпа выла от разочарования, а затем отхлынула от помоста. Когда лекарь смог его разглядеть, девушки уже не было. Он стал спрашивать у всех вокруг без разбору: кто она, как её зовут и где её искать. Люди смеялись ему в лицо и говорили, что ничего не выйдет. Что эта недотрога ни с кем не заговаривает, имени её никто не знает, и даже если прийти в кабак, где она поёт — все одно, близко не познакомишься. «Брось, парень, глупости», — сказал сосед и хлопнул по плечу. Ночь истекала скоро; выбравшись из толпы, лекарь увидел, что над домами уже брезжит рассвет. Решившись, он зашагал обратно во дворец. Стражники пустили его внутрь. Они поразились, насколько светел и радостен был его лик по сравнению с тем, каким он покидал накануне дворец. В зале принял король лекаря, потирая виски от мигрени. Рядом с ним сидела супруга, оплакивавшая всю ночь судьбу дочери. Потому что та на прямой вопрос зарделась и сказала, что согласится, если её спросят. И никакие увещевания не помогали. Король спросил сурово: «Нашел ли ты деву?» «Нашел, она ждала меня.» «Спросил ли ты, согласна ли она.» «Я не спрашивал, я знаю, что она согласна и слову своему не изменит. Прошу короля позвать её сюда». — вскочила королева, замахнулась кубком. А дочь королевская не дрогнула и в лице не изменилась. Она поднялась наперерез матери своей и произнесла: «Пустое вы затеяли, матушка». Поразился лекарь и не понял, чем разгневал королеву. Но не дрогнул и от слов своих отступаться намерен не был. Король тянуть дальше не мог, видя, как бледнеет жена и поджимает губы дочь. «Кого же звать?» «Они зовут её цветком бальзамина, она поёт в кабаке на центральной улице, а ногти у неё всегда алые!» — вздрогнули придворные, и король с королевой. Вздрогнули, а потом засмеялись. Одни от облегчения, а прочие от глупости просьбы. «Как её имя, — спросил, отсмеявшись, король. «Фэнсянь, другого не нужно, — повторил лекарь. — Позовите её сюда и скажите, что ветер поменял направление и принёс новости». По мановению руки короля побежали герольды на центральную улицу в кабаки, спрашивали про деву Фэнсянь. И везде им отказывали и отправляли дальше. Прошли они всю улицу от начала до конца, но не нашли. Не рискнув возвращаться ни с чем, стали они спрашивать в тех же местах сызнова. Во всех им отказывали. Пока не попался на улице пьяница и не указал, узнав про их беду, им на захудалое кабаре, двери и окна которого выходили не на центральную улицу, а в подворотню. «Там, — ухмыльнулся он, — ваша недотрога». Поразились герольды, но пошли. Стали спрашивать, а их снова гонят взашей. Вспомнил тут один из них, что велено было про ветер упомянуть, — как только сказал, отворились ставни второго этажа и сошла вниз, будто по воздуху, дева — с алыми-алыми ногтями. И слова не сказала им, но шла следом во дворец, и никто из вышибал того заведения не посмел её остановить. Поразились придворные и король с королевой деве, но не посмели не допустить её во дворец. Изумление их было больше отвращения. Только дочка королевская отвернулась, слёзы пряча. Переплели молодой лекарь и дева пальцы рук, улыбнулись друг другу, ни слова не говоря, и на колени опустились. «Этот молодой господин просил разрешения жениться. Мы же требовали, чтобы прежде он у девы спросил, согласна ли она. Господин же ответил, что спрашивать не станет, а в согласии уверен. Ответьте, так ли это?» «Это было так десять лет назад, так и по сей день». Шуршали шепотки придворных по залу, что, мол, королевский лекарь, да в награду девку из кабака попросил. Что как он, служа во дворце, людям в глаза смотреть будет — когда у самого жена… А из-за него вон дочка королевская убивается. Только лекарь никого не слушал, а, поднявшись с колен, спросил, выполнит ли король своё обещание. Ничего не оставалось королю, как подтвердить и успокоить тем самым окончательно собственную жену. А что дарить девок из кабака верным слугам добродетельному монарху не пристало, так о том он предпочёл не думать. И жили они все счастливо долгие годы, и процветало королевство. А в палисаднике лекарского особняка долгие годы по весне распускались невиданные заморские цветы с резким, но свежим запахом, а к середине лета их сменял нежно-алый бальзамин . Музыка стихла. Эта песня — одна из самых любимых в Медяном доме романтических историй со счастливым концом — давно набила Маомао оскомину. «Да будет так», — говорил король. И история завершалась красивой свадьбой с намеком на последующую долгую и счастливую семейную жизнь. А Маомао от такой лжи хотелось плакать: счастье не было вечным, короли добродетельными, а государство незыблемым. Главное — не запнуться о шелка и не пролить вино на гостя. Скандалу будет… Она помнила лица всех сидящих в зале — ещё по прошлой жизни, сгоревшей в пламени войны. Этим вечером пировали под пение Мэймэй не юнъаньские захватчики, а члены старой гильдии ювелиров Сяньлэ. Их всех эта война будто и не коснулась. Они пили то же вино в тех же палатах и под те же песни, да и золотых перстней на пальцах меньше не стало. Только чаши теперь сдвигали за здравие другого императора, да не носили белую хризантему над сердцем. Теперь белый — цвет смерти и скорби. Пуст был монастырь на горе — разбежались во все стороны монахи, умевшие предрекать судьбу. Да и юнъаньский император не хранил верность единственной жене, а переустраивал старые сады императрицы под внутренние покои для своих наложниц… За тридцать лет изменилось многое — и от правдивой истории веселых кварталов императорской столицы осталась только песня. Но когда-то проститутка по имени Фэнсянь с нежно-алыми ногтями действительно стояла перед добродетельным императором Сяньлэ, подтверждая своё согласие. А остальное ложь: королевская дочь была никакая не дочь, а своячница , лекарь же, вернувшийся из дальних стран, был сед и умудрён опытом. Недопонимание во дворце он спровоцировал вполне намеренно — потому что в добродетельность императорской четы не верил ни на йоту. Красавица Фэнсянь действительно десять лет до своей свадьбы красила ногти в нежно-алый, пока ждала его возвращения — но это не мешало ей быть самой известной проституткой в Медяном доме. А гиацинты — гиацинты замерзли безвозвратно, когда Маомао исполнилось четырнадцать, и весь заброшенный палисадник заполонил бальзамин. Кулаки Маомао сжимались от бессильной ярости, от ненависти ко всему этому вранью и чужой бессовестности. И не было никаких сил терпеть — в руках не осталось силы, а слёзы беспомощности грозились побежать по щекам в любой момент. Молодые куртизанки мелькали вокруг ярким калейдоскопом цветного шёлка и органзы. Они были в восторге от происходящего — и лица светились радостью. Зыбкий мир ив и цветов казался им, не посвящённым пока в таинство, сказкой со счастливым концом. Терпение истекло — Маомао со стуком опустила кувшин на стол и покинула залу. Выдернуть побрякушки из ушей и волос, низко натянуть темный капюшон плаща Байлин — дело считанных минут. Старшие сестрицы простят за это. В конце концов, они не предупредили, что будут петь сегодня про Фэнсянь. Охранники было пытались преградить путь, но, разглядев плащ, посторонились. Оставалось только преодолеть несколько кварталов, разделявших гильдию золотых дел мастеров и Медяный дом. От входа к флигелю пришлось красться, чтобы не попасться на глаза старой карге. С той бы сталось учинить скандал. Плевать, но… тетушка расстроится. Чем ближе было обветшалое крыльцо, тем быстрее Маомао ускоряла шаг. А потом вдруг резко замерла на пороге. Сердце ухнуло куда-то вниз — так было всякий раз, когда Маомао напоминали, что было финалом красивой легенды: слепая женщина, практически полностью лишённая способности ходить, вечерами обучала юных куртизанок пению, игре на музыкальных инструментах и тому, как красить ногти лепестками бальзамина. Слепота не мешала ей замечать ошибки и поправлять, а увечье ног не отменяло того, что её знание об искусстве танца было выше, чем у первых красавиц Медяного дома — и те не гнушались спрашивать совета и делиться своими победами. За чьи грехи она платит этим? Маомао помнила день своего возвращения в столицу. На глазах у удивленных учениц Медяного дома она попросила проводить её к «тётушке Му». А потом, вместо того, чтобы плюхнуться на колени и целовать изувеченные ноги, потеряла сознание. Много позже пришлось представляться дальней родственницей и вести себя соответствующе: робко просить принять в ученицы и дать крышу над головой. Это была ложь — наглая и глупая. Она не хотела в ученицы, она просто хотела быть рядом с единственным родным человеком. Глупо ради этого добровольно проситься в бордель — пусть и в один из самых престижных в столице. Ей позволили жить в соседних комнатах, когда обман про дальнюю родственницу был молчаливо одобрен старухой-хозяйкой. Та знала правду еще во времена работы Маомао в монастыре Хуанцзи. Сейчас хозяйка согласилась дать приют, но с условием, что Маомао придется взаправду работать в Медяном доме. Впрочем, пока не сошли шрамы, она разве что полы мыла да стирала. Чем лучше работали составы кожных мазей, тем быстрее сходили следы и тем неотвратимее становилась судьба проститутки. Старые глупые мечты тетушки — что при новом правительстве судебный запрет не имеет больше силы и им ничто не мешает открыть аптечную лавку — такую, которая была при отце — вряд ли были реальны. Ничего не станет, как было. Когда Маомао всё-таки переступила порог, тетушка сидела у огня и пила чай. — Что с тобой, дорогая? — они привыкли не называть имен, чтобы не попасться. И вообще редко говорили по душам. Но сейчас, когда хотелось плакать навзрыд и облегчить душу, Маомао было все равно на безопасность. — Сколько лжи в этих песнях… — остальную часть ругательств, где было слишком много личного и опасного, она проглотила. Слезы душили, и Маомао позволила себе то, чего так и не сделала с момента возвращения ни разу — опуститься на пол и уткнуться носом в юбку матери, почувствовать её руку в своих волосах, проявить слабость так, как делала в далеком детстве. В последний раз — в год казни отца. Мать — тетушка — молча гладила по волосам. Говорить лишний раз было опасно. Сюда часто забегали младшие ученицы — иные так и вовсе без стука. Доверия к этим болтушкам не было никакого. Не говоря уже и о том, что слухов про их семью по городу ходило и так прилично. Когда Маомао вернулась, буквально в первую же неделю успела наслушаться. Даже от нее эти болтливые курицы не собирались скрываться. Там было множество историй о том, как сильно тетушку Му жизнь потрепала: и про мужа, и про преступления, и про сына… Языки без костей — и ведь прознает кто из юнъаньцев — следовать матери снова в тюрьму. Заткнулись бы лучше, думала в сердцах Маомао. Но потом прощала им все за искреннюю любовь и заботу. Немощная приживалка — как мать сама о себе шутила — в Медяном доме ни в чем не нуждалась — работала в меру своих возможностей, пользовалась уважением, а со старухой-хозяйкой была на короткой ноге. Не нужна ей была ни забота, ни защита со стороны Маомао — напротив, пока непутевой девчонки рядом не было, не было и связанного с ее прошлым риска. Старая карга напоминала об опасности при каждом разговоре, равно как и про необходимость платить по счетам — и доплачивать за риск при этом. Маомао была согласна — идти из Медяного дома все равно некуда. Тут же можно по крайней мере остаться рядом с семьей. Вслух Маомао с матерью часто обсуждали, что поднакопят, выкупят старую аптечную лавку семьи Му и снова заживут так, как было десять лет назад. Жаль, что это такая же несбыточная мечта, как и то, что девчонку из лавки травника согласится принять на обучение заклинательству монастырь на горе Тайцан. Все эти глупости остались в прошлом. Не попасться бы солдатам, да избавиться от кошмаров. Надеяться на большее — оббивать пороги храмов — и веселить небожителей своей теперешней беспомощностью. Нет, этого допускать нельзя. Маомао вытерла слезы и поднялась с пола. — Мне нужно идти. — На гору Тайцан молиться пойдешь? Попроси и за старуху-хозяйку, пусть ей воздадут за её доброту. — Нет таких богов, чтобы услышали меня теперь, мама… — тетушка Му на это только улыбнулась и покачала головой.