Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

— Брось, доченька. Зря ты к нам приходишь. Тебе ведь самой боком выйдет! Маомао слышала это часто, но продолжала приносить мази и варить еду. Лазарет в Безмрачном лесу в конце концов превратился в нечто вроде выселок, а врачи — все, кто приходил сюда лечить — рано или поздно и сами подхватывали поветрие и становились местными жителями. Старик покряхтел: не смотря на возраст, он неплохо держался. Поветрие не приводило к скорой смерти, умирали больные обычно по собственной глупости: одни пытались прижигать жуткие лица, другие — срезать участки кожи с ними, а третьи и вовсе просили отрубить им пораженную конечность. В большинстве случаев всё это заканчивалось плачевно. Те, кто помоложе — особенно женщины — часто доходили до самоубийства. Так что сейчас в Безмрачном лесу оставались в основном старики, наполовину оглохшие и ослепшие. Все они плавно сходили с ума, но продолжали влачить своё жуткое существование. И Маомао приходила каждую неделю: притаскивала мази, теплые одеяла и еду. Её быстро запомнили и были рады видеть. Но старик, каждый раз завидев её, мотал головой и вздыхал. А когда Маомао подходила к нему, говорил: — Уходи отсюда. Сама же заболеешь. И как ты тут будешь? — Не бойся, дядька, не заболею я. — Моя А-Цин — тут Маомао вздрогнула, — тоже так говорила. А потом как пошло её лицо лицами, так и кожу жечь принялась, отвары всякие пить, а через месяц так и вовсе удавилась. Парень тогда за ней один всё увивался — всё тоже торчал здесь подолгу, уговаривал её, что ничего страшного, что и с таким лицом она хороша. Не послушала, руки на себя наложила. А ему хоть бы хны — не пошел пятнами, так и до самого конца осады приходил сюда и всё убивался. Тока потом — когда наследный принц бежал и юнъаньцы в город вошли — приходить перестал. То ли умер, то ли дезертировал. Кто ж его знает. В общем, не стоит тут ошиваться. Как подхватишь эти лица мерзкие — так ведь отсюда и не выберешься больше. А мази твои — всё блажь. Нет от него спасения, от поветрия этого. — Но не всех же оно берёт, дядька. — Верно, что не всех. Но за что уж выбирает — неизвестно. Может, тех, что душой почище, как дочка моя, оно и косит — только подлые скоты вроде того парнишки выживают? Я ведь знаю, после того как меня сюда заперли и А-Цин дни и ночи напролёт тут проводила — он из дома моего всё вынес подчистую. А когда она… в общем, долго плакал для вида, но все знали, что забрал даже серьги её матери и старые платья. Всё куда-то сбыл… где вообще покупателей-то нашел. — Маомао крепко так передернуло от упоминания. Она сжала в кулаке запрятанные за пазуху простенькие медные серьги — давно хотелось избавиться от нежеланного подарка, отнятого, похоже, у мертвой. — Дядь, а чтож она позволила-то дом обобрать, пока ещё здоровая была? — Маомао с трудом давалось самообладание. — Да он амбал был здоровый, косая сажень в плечах. А может, влюблена была как дура. Он же чуть что — так сразу соловьем заливался. Любо-дорого послушать. Даже меня обдурил. — старик сжал кулаки, и в согласии с ним завыли жуткие лица у него на предплечье и правой щеке. А он нежно похлопал их по щекам, успокаивая. Выглядело жутковато, но Маомао знала, что те, кто смиряется с наличием ликов, привыкает обращаться с ними как с живыми существами. Пусть и паразиты, пожирающие жизненные силы, но они способны сочувствовать и понимать — если не слова, то по крайней мере эмоции носителя. А когда ты сидишь в Безмрачном лесу — ты предоставлен самому себе слишком надолго. Старик погрустнел и отвлёкся от своей истории. Потом, пожевал губу и всё-таки продолжил: — Лекари умирали первыми. Они сгорали как свечки, стоило подцепить личико. Молодежь держалась не многим дольше. А я вот — живу и живу. Кто знает, сколько ещё нам тут торчать. Как думаешь, доченька? Может, выпустят нас, убогих? Да, всё это Маомао наблюдала во время войны. А такие стойкие, как этот старик, и правда быстро забывали, что опасны для окружающих. Им просто хотелось покинуть этот убогий палаточный лагерь в лесу и видеть кого-нибудь кроме солдат. Этот порядок был установлен ещё при Се Ляне — и как ни удивительно, но он помогал предотвратить распространение заражения. После бессчетного количества проведенных в Безмрачном лесу бессонных ночей Маомао была уверена, что сама не заболеет. С чем же таким они сталкивались на поле боя, что становились нечувствительны к поветрию? Устало улыбнувшись старику, Маомао пошла дальше. В соседней палатке жили три девушки. Две с тяжёлыми ожогами. Особенно скверно выглядели те, что на лице. Им Маомао приносила свою мазь. За пару недель та заживляла поврежденную кожу, и ещё примерно месяц требовался, чтобы практически полностью уничтожить шрамы на месте волдырей. Третья соседка и до поветрия не особо гордилась своим лицом — заячья губа в столице считалась значительным изъяном, так что удачно выйти замуж ей и так не светило. Потому она относилась к происходящему спокойнее. Присматривала за соседками, помогала старикам в соседних палатках. — Сестрица Чэнь ! Я принесла мазь и немного свежей зелени. Спасибо, что помогаешь. — сестрица Чэнь откинула полотнище и вышла на свет, за её спиной метался огонёк лампадки и слышались тихие всхлипы. — Толку от твоих мазей, Мао! Они изо дня в день только о том и думают, что руки на себя наложить. Демоны их задери, не весь же свет клином на их бледных личиках сошёлся. Остальные живут и не морщатся, а эти… — Что опять случилось? — Мин резала вены, а Цзяо отвлекала меня. Будто бы я нанималась к ним в няньки! Глупость несусветная, пусть хоть при мне вешаются — рукой не пошевелю ради этих белоручек. Их, видите ли, горе подкосило! А кормить-лечить их нам теперь? Чем мы хуже, Мао? Если уж обделили небеса от рождения гладкой кожей, так нам пресмыкаться всю жизнь перед ними? Даже теперь — поветрие ведь их со мной уравняло! — сестрица Чэнь почти кричала, её волосы расплелись и торчали во все стороны, а лица шипели откуда-то из-под рукавов. Выглядело жутко. — Присядь, сестрица Чэнь, — сказала Маомао. — Если захотят себе помочь, то возьмут мазь. А ты лучше сюда погляди, — и вытащила из заплечной котомки пузатый кувшинчик. Глаза у сестрицы моментально сверкнули, а рука вытянулась вперед. — Давно бы так, сестрица Мао! — она прижала к себе кувшин и на пару мяо скрылась с ним за полотнищем (плач в палатке, кстати, прекратился). Обратно она вернулась с двумя пиалами — и поставила их на плоское бревно у входа, рядом с Маомао. Потом как-то неловко опустилась сама. — За нас! За то, чтобы и такие, как мы, имели право на нормальное отношение к себе! Пусть я некрасива, но от этого ничуть не хуже таких слабачек, как они. За меня — за тебя! — и они сдвинули чаши. Маомао проглотила небольшой глоток — это отдалось болью в нижнем даньтяне, но ни к чему фатальному привести не могло. Как и любой яд, алкоголь в малых дозах нейтрализовался в организме, не причиняя вреда, и развивалась устойчивость. Сестрица Чэнь никогда не настаивала на том, чтобы Маомао пила много, наоборот — так ей самой больше доставалось. Рисовая водка быстро развязывала язык, и даже в подпитии сестрица не теряла ни связности речи, ни внимания к деталям. А в обмен на кувшин-другой могла много рассказать о происходящем в лагере. — Померли с той недели четверо. В основном те, на кого и без того указывал старик: две никчёмные девчонки (ещё привередливее этих куриц), старуха древняя как сама земля и тот дурак, которому в прошлом месяце вздумалось срезать с себя кожу. Последнего пришлось приложить пару раз солдатам — он верещал так, что слышно было аж за городскими стенами. Они его рукоятью стукнули, а него носом кровь — и рухнул как подкошенный. Больше не поднимался. — А раны его как? Сильно лихорадило? Помогали ли повязки и отвары? — Маомао притаскивала лекарства в Безмрачный лес. Большую часть из них делала сама. — Какая же ты всё-таки бессердечная, Мао. Помер он, что ему теперь в твоих травах? — Он не пытался их использовать? И ты не помогла, даже когда у тебя была возможность. — Маомао не спрашивала, она была уверена. Её знакомая редко проявляла милосердие. — Почему? Не ты ли его крики использовала как предлог, чтобы солдат позвать? Раздула из этого историю… — Я, по крайней мере, никого не убивала. А он пытался. К Мин лапы свои тянул. А она ему возьми и скажи, что уроду не даст! Он и придушил её. Если бы я не оттащила, шею бы ей свернул. Как курице. — И травы мои ему ты не носила. — Что, стыдить меня будешь?! Глупая попытка. Я этих двух куриц на дух не переношу, но мужики вроде него ещё хуже. — она вскочила и подбоченясь замерла, глядя на Маомао сверху вниз. Лицо болью перекошено — или ненавистью. — Не осуждаю тебя, сестрица Чэнь. — примирительно сказала Маомао. — А ты не суди меня — я проверяю свои травы и хочу знать, помогает ли хоть что-нибудь из них. — От ожогов и ссадин здорово помогают. А вот лики — лики так просто не стереть. Тут шепчутся, — сестрица Чэнь села обратно и отхлебнула из горла. Потом, вытерев губы рукавом, склонилась к самому уху Маомао, — про тех двух девчонок. Они, похоже, помогли друг другу с жизнью расстаться. Кровищи страсть как много, но интересно-то не это. На обеих ни одной рытвины от ликов — знаешь же, как на трупах они выглядят. На старухе, а она померла раньше них, рытвины на месте. А эти две курицы — с чистой кожей, совсем такие же, как до поветрия. Жуть, правда?! Сестрица Чэнь снова отхлебнула и улыбнулась: — Представляешь, они придумали способ, но разругались друг с другом так, что обе померли. Это ж насколько надо завидовать чужому избавлению, чтобы такое сделать? Даже никчемная курица может другую никчемную курицу убить, если та ей дорогу перейдёт. — и сестрица Чэнь весело засмеялась, будто бы ей доставляли удовольствие чужие страдания. — Их похоронили уже? Кто ещё это видел? — Ага, второго дня в ночь сожгли. Их тока я да старик осматривали — но уже омытых от кровищи. А кто уж обмывал — не знаю. Но у тебя не получится в мертвечине покопаться, сестрица. Маомао отмахнулась. Когда-то она давала обеты не проводить опытов над трупами людей и животных. Сначала отцу, когда лет в десять тот поймал её с подтухшим котенком, умершим от заворота кишок. Второй раз она клялась уважать мертвых и не осквернять трупы, когда её приняли в монастырь. Воспоминания отдавались болью, но Маомао их отбросила и обратилась к сестрице Чэнь: — А ты как думаешь? Что уничтожило лики? — та фыркнула в ответ. — Колдовство, конечно же. Но не даосские фокусы — от монахов пользы не было. Демонические практики, не иначе. Жуть как интересно, где те курицы их раскопали. Может, там жертва нужна человеческая, и они не смогли решить, которая из них подойдёт лучше? — Да кто в здравом уме решится на такое? — Старик бы чьей угодно кровью печати рисовал, лишь бы это выйти отсюда позволило. А коль скоро пришлось бы людей убивать, то и на это бы пошёл — он помешался на идее, что должен до смерти свой дом увидеть ещё раз. Того и гляди, с солдатами начнёт пререкаться. — сестрица Чэнь вздохнула. Маомао знала таких — злых на язык и скорых на расправу, но при этом способных сопереживать. Они ей нравились — наверное тем, что были честные. Много честнее самой Маомао, запутавшейся в своем вранье и бесконечной веренице нарушенных обещаний. — Пригляди за ним, сестрица Чэнь. — Ты с ним носишься, будто он тебе родной папаша. — Нет, мой папаша уже больше пяти лет кормит червей. Жаль, что его сейчас нет и он не может увидеть весь этот беспредел. Он бы нашёл лекарство… — забывшись, она начала говорить вслух. — Он был такой хороший лекарь? — Лучший в столице, — не задумываясь, ответила Маомао и тут же испуганно зажала рот рукой. Но уже основательно подвыпившая Чэнь не обратила внимания. — Лучший, значит, лучший. Тогда понятно, откуда ты столько знаешь — тебя, небось, с детства натаскивали на все это, так что тошнило уже, да? Это как с лапшой. Я её могу накрутить с закрытыми глазами, пожарить и всё одно будет пальчики оближешь. А здесь и муки-то не достать. Если что и приносят, то только уже готовый хлеб, да цельный рис… — она ушла в свои собственные воспоминания, забыв про Маомао. Та же тихо соскользнула со скамейки и заглянула в палатку. Мин и Цзяо сидели на одеялах, тесно прижавшись друг к другу. Вспомнилось вдруг, что в более миролюбивом настроении, чем сегодня, сестрица Чэнь звала их птенчиками. Девчонкам было лет по шеснадцать, и они всё ещё не могли привыкнуть, что теперь навсегда их домом станет эта простенькая палатка. Мин подняла глаза и робко поприветствовала Маомао, а Цзяо только чуть-чуть кивнула. — Сестрица Чэнь успокоилась, сейчас допьет и ляжет спать. Я принесла вам мазь от ожогов и травы. Помните, что обрабатывать можно только остуженным отваром. Мин приняла коробочку, понюхала и сразу просияла. — Спасибо, сестрица Мао! Мы бы без тебя… — она судорожно сглотнула. — Солдаты опять пытались приставать? — но Мин только качнула головой. — Сестрице Чэнь вчера досталось за старика. Он пытался пройти за кордон, они уже мечи достали. Страшно было: костры горят, все блестит, а старик как безумный прямо на них идёт — идёт и ругается не переставая, а лица ему вторят. Они бы его там и порубили, если бы не сестрица Чэнь. Она наорала на солдат, закрыла собой старика и попыталась его увести. Тот сопротивлялся, один из солдат даже замахнулся на него. И сестрица Чэнь его пнула в колено! Он и меч выронил сразу и на землю сел. — Только потом солдаты сестрицу скрутили, — сказала Цзяо и добавила тише: — и полдня у себя в казарме держали. — А нам страшно-страшно тут было одним! Хорошо, что старик с нами сидел. Все переживал и порывался к ним сходить, но мы не пускали. — Она сегодня утром пришла. Назад. — Цзяо словно боялась, что её поймают, и говорила практически шепотом. — Всю ночь там провела. — Вернулась злющая-презлющая! — запричитала тут же Мин, перебивая Цзяо. — Решила, что мы в её отсутствие непременно пытались что-то с собой сделать, выговаривала там весь день за это. А кровь у А-Мин от того, что повязка развязалась, правда-правда. Я поправить пыталась, но не успела. Сестрица увидела и завопила пуще прежнего. Маомао только улыбнулась и погладила их по головам. Говорить же, что не верит в их россказни, не стала. Запястье А-Мин было плотно перебинтовано твердой рукой сестрицы Чэнь. Выйдя из палатки, Маомао сощурилась, разглядывая сестрицу Чэнь. Вспомнилось, как та старалась быстро вскакивать и быстро же садиться. Сейчас она прикорнула на бревне, прислонившись плечом к тоненькой осинке. Лицо её не было привычно расслаблено после водки — хотя на земле лежал полностью пустой кувшин. — Чэнь, Чэнь, — Маомао потрясла за плечо и позвала. Сестрица приоткрыла глаз. — Чего тебе? — губы сухие и обветренные, щеки покрасневшие, даже в свете костра заметно, что слишком яркие. Маомао вытащила из-за пазухи тканевой сверток. — Возьми обезболивающее и кровоостанавливающее хотя бы. — Рассказали всё-таки, курицы… не важно это. Они целы, старик цел. А на мне — как на собаке всё. — Это поможет. Про похмелье не знаю, но и болеутоляющие, и кровоостанавливающие смеси я проверяла на себе. Они работают. — Ты слишком много делаешь для нас. А при этом зараза тебя не берёт, как тех же солдат. Странная ты, Мао. — проговорила сестрица Чэнь, проваливаясь в сон. Но пальцы её крепко сжали сверток с травами. Маомао вздохнула и тихо кликнула старика. Вдвоем они уложили сестрицу Чэнь на расстеленные Мин и Цзяо одеяла. Старик кряхтел, Маомао тоже едва удерживала дородную Чэнь на своих плечах. Вытерев лоб, она посмотрела на небо и вздохнула. — Если ты и впрямь не заболеешь, доченька, это будет чудо. А я в них не верю вообще-то. Но может быть, этот старик не прав, а? Маомао вздохнула еще раз и, не прощаясь, побрела к кордону. Там последовала унизительная операция: ей пришлось раздеться до нага под сальными взглядами солдат — они проверяли следы поветрия, иначе в город не пропускали. «Доска», «ишь лицо всё рябое», «а бедра-то — ничего»… Нужно было заставить себя отвлечься. Маомао шла в темноте и думала о том, что Чэнь не может быть права. От поветрия должны быть какие-то средства: вода, трава, камень из желудка козы — да что угодно! Тут мысль снова её подводила и соскальзывала в давно устоявшийся круг: был бы жив отец, он бы разгадал загадку. А она безмозглая дурочка, и ей до него как до луны. Но она продолжит пытаться пока — пока есть силы продолжать барахтаться. Маомао сжала кулаки — это всегда помогало вернуть самообладание. Темная дорога вела её обратно к Медяному дому — а там ждала иная жизнь и совершенно другой мир, полный нежных цветов и сладких музыкальных переливов. Но милее Маомао была сестрица Чэнь с её грубой заботой и поганым чувством юмора.