Город 6
5 сентября 2025 г., 19:00
Чужеземные пляски, пир во время чумы,
Назовешь рекой — не отыщешь брод,
Как чужую плоть отторгает меня…
Они жили в комнате вчетвером: Цаоцао, сестрица Тан, Маомао и Нияо. Последняя была самой юной, и на праздник Середины осени её звали только посмотреть, но не работать. Тан звали только подавать напитки, а вот Маомао и Цаоцао собирались танцевать в первых рядах. Солнце только встало, но Цаоцао с Тан пропали с утра пораньше, им нужно было забрать костюмы. А Нияо с интересом наблюдала за тем, как Маомао красит ногти: разводит основу, мелко измельчает нежно-алые лепестки бальзамина. — Красивые, — протянула Нияо. — Как в той песне. — Думаешь? — Маомао оценивающе посмотрела на свеже накрашенные ногти. — Я хочу взять себе имя, Нияо. Чтобы когда стану здесь первой и лучшей, меня все знали под ним. — Какое? — Бальзамин. — Нияо в изумлении раззявила рот. А Маомао грустно вздохнула. В каком-то смысле, это был конец. Отказ от всех старых надежд. Выбор тропы. Последней из оставшихся. Нияо убежала, а ногти высохли. Нужно было примерить платье и приспособить бесконечные шпильки. *** Тетушка Му сидела у окна и с утра что-то странное мастерила. Тонкие золотые лепестки блестели под ранним солнцем. Увидив Маомао, она их сразу отбросила, вскочила, сделала пару шагов навстречу и замерла в недоумении. Маомао взмахнула широким рукавом, дрогнули золотые подвески. Задрался светлый шелк, сверкнули алым ногти. — Я выбрала себе имя, мам. — её голос дрогнул, окончание фразы она практически проглотила. Тётушка Му ухватила Маомао за запястье. И вгляделась в глаза. — Но ты плачешь. — Пусть. Что толку мечтать о несбыточном?.. Я останусь в Медяном доме. — Тетушка Му улыбнулась и сжала плечо. Обнять крепче значило помять платье. Из сожжённых когда-то давно кислотой глаз слезы не текли красивыми дорожками — копились в рытвинках и блестели. — За что мы платим эту цену? Неужели, отец, ты, я — все мы… каждый из нас заслужил произошедшее? — Сегодня большой праздник, зачем думать о прошлом? — тетушка Му осторожно провела рукой по виску Маомао, лишь слегка коснувшись локонов. — Ты здорово научилась, щеки и лоб выглядят безупречно. Я горжусь. Пойдем, покажу кое-что. Тонкие золотые пластинки на столе оказались серьгами, три пышных, но удивительно легких цветка с узкими и длинными хвостами капюшона. Фэнсяньцзы из чистого золота. — За меня 20 лет назад многие были готовы заплатить выкуп. Хозяйка же всё поднимала цену. Но в действительности уступать не планировала — ей хотелось, чтобы я оставалась рядом и было кому потом передать это место. Это не мешало нам брать подарки и распоряжаться ими без зазрения совести. Вот один из них. Уходя из Медяного дома, как тогда думала, навсегда, я оставила серьги хозяйке. — чуткими пальцами тетушка Му погладила нижний, самый крупный из триады цветков. — Напоминание о себе? Извинение? Она вспомнила про них вчера. Сказала, что ждет тебя сегодня в них — но нужно было заменить штифты на новые. Вот я как раз закончила. — Так она получила, что хотела? Компаньона, приемника, человека на побегушках? На чужом горе… — Не говори так. Она рисковала тогда, рискует до сих пор… из-за нас. — тетушка Му помогла закрепить серьги и любовалась дрожащими цветами бальзамина на тонких подвесах. — Да и какие уж побегушки — кроме разговоров по душам я мало на что гожусь. — Остальное она потребует от меня, — тихо выдохнула Маомао, покидая комнату. День обещал быть утомительным. Это был праздник середины осени, и Маомао предстояло занять место в первой линии танцевального построения на банкете — перед гильдией золотых дел мастеров старого Сяньлэ пополам с юнъаньскими чинами. Под столь грандиозное мероприятие, служившее к показательному единению влиятельных людей столицы, был арендован самый большой банкетный зал и приглашены проститутки из трех самых дорогих публичных домов столицы. Праздник был полем битвы. Конкуренция, присутствие юнъаньских чинов — новых, но достаточно богатых и влиятельных потенциальных патронов — подливали масло в огонь старой вражды. Проститутки всегда грызлись друг с другом за место под солнцем — не хуже императорских наложниц или любовниц богатого купца. Но в их деле недостаточно было быть первой в своем доме, нужно было еще и утереть нос девицам из соседнего. Этой грызне не было конца. Принцессы Медяного дома, как и самых известных проституток двух других домов, на празднике не было. Они не участвовали в сваре, давая место молодым. На таком мероприятии первостепенную важность имели не личные амбиции, а статус всего дома. В ход шли костюмы, новые песни и новые танцы, искусство беседы, аккуратность и услужливость. Чтобы сохранить видимость коллективной работы, отдельные куски развлекательной программы были оговорены заранее и поставлены совместно. Это были традиционные танцы старой столицы и пара старых песен с нейтральным сюжетом. Остальное готовилось в тайне — и не дай небожители, какая-нибудь болтушка вроде Цаоцао обронит лишнее замечание на улице! Оттанцевав два общих танца, пару раз едва не наступив на газовый шарф своей незадачливой соседки из другого дома, Маомао наконец-то получила возможность выдохнуть и оглядеться. Столы стояли по трем сторонам квадрата, с четвертой было подобие сцены с шелковым задником. У него сидели те, кто с инструментами. Танцевать же приходилось в центре зала, а первый ряд так и вовсе был стеснен в движениях из-за близости к столу — к знакомым обрюзгшим лицам ювелиров Сяньлэ пополам с иссушенными временем и непогодой чиновниками юнъаньского двора. Контраст гостей проявлялся не только в лицах — они даже пили и ели по-разному. Одежды юнъаньцев были проще и практичнее, а волосы полностью скрыты под дурацкими шапочками. Кто-то из них даже пришел на банкет с супругой или наложницей. Прислонившись к стене, Маомао наблюдала, как сухонький старичок с совершенно белыми усами допытывается у сестрицы Тан, что за вино она разливает, а та багровеет от стыда, но вспомнить название местности не может. У этой бестолковой меньше шансов подняться, чем у болтушки Цаоцао. Ту хорошо подвешенный язык здорово выручал… Маомао отвлеклась от своих мыслей. Зазвучала незнакомая песня. Судя по мотиву из новых, послевоенных. Вздрогнула и затаила дыхание от страха не только Маомао, но и все заплывшие жиром вельможи старого Сяньлэ. Тонкий голос девчонки в алом пел о доблести воинов Сяньлэ, защищавших столицу в последней бесполезной битве с юнъаньцами. Шепотки поднялись за столом, особенно в тех углах, где сидели купцы. Юнъаньцы же пока просто хмурили брови, но слушали со всем вниманием. Далее следовал пассаж про позорное бегство наследного принца — бездарного полководца, притворявшегося небожителем. У Маомао побелели костяшки пальцев, она слишком сильно стиснула веер — мало кто теперь смел поминать Се Ляня, бросать взгляд на бывшие храмы или открыто говорить о том, почему Сяньлэ пало. Кому вообще пришло в голову петь на банкете о таком?! Тем более, что за одним столом сидели и победители, и побежденные… С паскудств принца перешли к описанию его окружения. Говорилось, что вместе с ним бежал и император, и слуги. Только один его приближенный остался оборонять город, потому что поставил преданность государству выше преданности правителю. Это был некий молодой генерал, выходец из простого люда. Маомао отлепилась от задника. Девушка в красном стояла в центре зала. Шаг. Еще шаг. Та мерно встряхивает связку бубенцов в такт пению и смотрит только в центр стола, на одного из промышленников, самого спокойного из людей Сяньлэ в этот вечер. Маомао перехватила чужое запястье и выдрала связку бубенцов как раз на словах о тяжелом детстве молодого героя. Девица даже не сбилась, лишь качнула бедром и сделала шаг вперед. Она пристально смотрела в глаза одному и тому же человеку за столом, только проследив взгляд Маомао обратила внимание, что у того нет знака гильдии на груди. …Генерал бился на смерть, чтобы не дать разорить город. Он остался практически один, был много раз ранен, а сабля вся покрылась зазубринами. Он рухнул на колени перед лицом своих врагов и последнего верного соратника. Тогда, собрав оставшееся мужество, генерал обратился к завоевателям со словами уважения к их силе и отваге, а потом просил о милосердии — не к себе, но ко всему народу побеждённого Сяньлэ… Маомао застыла в полушаге за спиной певшей девушки, рефлекторно позвякивая бубенцами в такт. А та выдержала паузу в своей абсурдной речи, качнула призывно бедрами и пару раз щелкнула пальцами. Как будто для нее все это было очередной балладой о любовных перипетиях веселых кварталов, а вовсе не тяжелым издевательством над тем… Просьба последнего генерала Сяньлэ тронула юнъаньских военачальников. Они обещали ему не тронуть жителей, а потом спросили, нужна ли ему помощь. Генерал же качнул головой и просил себя убить — так как он солдат и клался, что не сдастся врагу живым. Пусть те, кому он клялся, его покинули, так же, как и весь свой народ, он от клятвы не отступится. Тогда его соратник собственноручно отсек генералу голову, дабы прекратить его мучения. И присягнул на верность императору Юнъани, чтобы проследить, что все обещания, данные генералу, будут соблюдены. Горька участь проигравших! Сладка доля победителей! Да будет же вечно памятна их милость к народу, брошенному на произвол судьбы своим владыкой! Девица замерла, тяжело дыша в полушаге от стола, она нагибалась непристойно низко к тому странному человеку из Сяньлэ. Маомао едва осознавала себя от гнева — она была за плечом певшей девчонки и больно стискивая в кулаке связку бубенцов. А глазами пожирала человека за столом. Не при таких обстоятельствах они встречались в последний раз — и ничего общего с полем боя, описанным в песне, та встреча тоже не имела. Музыка стихла, и Маомао будто очнулась ото сна. Глаза всего стола теперь были устремлены на нее, в конце концов, сейчас даже юнъаньцы сообразили, что она без спроса вклинилась в чужое выступление и теперь замерла, сжимая кулаки перед столом с гостями — угроза. Нужно бежать, скрыться. Оправдаться она в любом случае не сможет. Не рассказывать же всем, что человек за столом нагло лжет — какие доказательства она… Шаг назад, еще шаг. Она повернулась и побежала. Уже за задником столкнулась с Цаоцао и сестрицей Тан. — Совсем с дуба рухнула, — закричала вторая во весь голос. — Тихо, сестрица Тан. Возьми плащ. Маомао, пойдем! А старшие сестрицы что-нибудь придумают… Маомао не слушала, плащ скомкала, прижала к груди — и так и бросилась бежать. Кто-то еще окликал за спиной, но Маомао было все равно. Ей во что бы то ни стало нужно было выйти на воздух, подышать и убедиться, что мирная столица более реальна, чем кровавые ужасы войны, уже год не желавшие покидать ее голову. Страшнее их была только ложь — ложь, звучавшая даже из уст тех, кто совершенно точно знал правду. Лгали знакомые и незнакомые, близкие и чужие. Лгал даже некогда родной город: Маомао не узнавала улиц, по которым шла — а ведь не так уж сильно юнъаньцы его разрушили и перестроили за этот год. Лгали песни веселых кварталов — также как воззвания к солдатам-защитникам города или речи настоятелей храмов. И Маомао мутило и от первых, и от вторых. Мыслей связных не было: «Не так. Не так. Не так», — стучало в висках, пока она бежала по улицам, не разбирая дороги. Бежала, забыв снять украшения или накинуть плащ. Если Се Лянь дезертир по их мнению, то кто нет? Кто эти оставшиеся до конца и готовые стоять насмерть? Беглые солдаты, скитавшиеся по лесам, способные только грабить и насиловать? Или члены гильдии ювелиров, по-прежнему обедующие на золоте в императорской столице? Слово «Сяньлэ», как оказалось, стоило слишком мало. Теперь выжившие цепляются за свое место и врут, чтобы успокоить совесть. Надо сделать также — но каждый раз словно выворачивает наизнанку. Оставаться в Медяном доме, значит жить в центре этого лицемерия. Её собственная маска слишком тонка — и на новом имени не удержится. Уйти из столицы? Оставить мать, отказаться от своих громких слов утром. Маомао пошла медленнее — улочки становились грязнее и уже, она практически добралась до трущоб западной окраины. Единственное место, куда можно было вернуться — Безмрачный лес. Старик, сестрица Чэнь — по крайней мере они говорили то, что думали. Там можно было бы спрятаться, может быть теперь, если дожечь остатки меридианов, выдворить из тела последние крохи ци, она подхватит поветрие. А там — сгорит как свечка в лесу, рядом с теми, кто не притворяется, что ничего не изменилось в мире с тех пор Сяньлэ пало? Но мать… Маомао шла теперь медленно, золото подвесок и вышивки сияло в свете редких уличных фонарей и маленьких окон домов. На нее откровенно пялились — пришлось наконец накинуть плащ и разобрать прическу. Заколки Маомао ссыпала в рукав, а вот серьги с цветами бальзамина зажала в кулаке. Изнутри продолжала жрать горечь пополам со злостью. Вышла луна — дальше было не пройти. Маомао остановилась у покосившегося заброшенного домика — впереди была только глухая городская стена и смутно угадывалась груда поломанных корзин. Высокое крыльцо казалось ветхим — но дальше идти было некуда, и Маомао присела, чтобы перевести дух. Нет, мать бросать она не станет. Так нельзя — отец бы за такое не простил. Хотя он и так не… Раздался грохот и замелькали огни факелов. Солдаты гнались за кем-то по смежной улице. Маомао вскочила и вжалась в дверь покосившегося дома. Глупо было надеяться, что её не станут искать. Она замерла в ярком свете полной луны — бежать больше некуда. Из-за угла выскочил всклокоченный старик и замер как вкопанный перед покосившимся домишкой. А потом потрясенным взглядом уставился на Маомао. Прошла пара мяо, прежде чем они узнали друг друга: старик, о котором заботилась сестрица Чэнь, наконец-то вырвался из Безмрачного леса и нашел свой дом. Он повернулся спиной к Маомао и шагнул навстречу выбежавшим из-за угла солдатам. Пламя факелов дрожало на их обнажённых мечах. — Не позволю! — крикнул старик. — Не позволю! А-Цин, они убили Чэнь! Этак и нас всех перебьют. Это не лазарет, это могильник! Пусть все слышат — юнъаньские солдаты не гнушаются… — договорить он не успел, в грудную клетку вошёл меч. Старик схватился рукой за грудь и согнулся пополам. Он мешком осел на землю и сплюнул кровью, пытаясь что-то выговорить. Но у него получалось лишь сдавленное бульканье. Оно быстро стихло. Солдат отступил на шаг и повернул тело старика носком сапога на бок. А затем пнул по проломленным ребрам. — Паскуда! Откуда только силы взял Мань-сюну череп проломить?! — пнув еще пару раз, он отошел, и его товарищи наклонились, чтобы поднять труп. Свет их факелов упал на правую щеку старика. Она была чиста.
