Город 7
9 сентября 2025 г., 19:00
Не спасешь, не обнимешь, не дождешься с войны,
Ты — каприз царей, ты — разбитые мечты!
Маомао не помнила, как выбралась из города. Ноги снова несли её сами, вверх в гору. Страх не давал обернуться. Белый камень стен монастыря стоял траурными одеяниями в лунном свете. Кованные ворота были распахнуты, больше рядом с ними не дежурили по очереди старшие братья. Монахи не захотели сражаться за Сяньлэ, а потом всё равно почему-то испугались гнева захватчиков и оставили свою обитель. Резные деревянные и величественные каменные постройки стояли заброшенные. Теперь никто не наказывал детей за без спросу сорванные ягоды и не бил плетьми. Суровые наставники, заносчивые мальчишки-послушники и завистливые слуги — все просто рассеялись по земле. Рядом с воротами, прямо на белой стене были высечены немногочисленные заповеди. Не позволяй страстям владеть тобой: холоден разум — послушна ци, гласила последняя. Маомао провела пальцами по слову «страсти». Смирение собственной натуры было самой сложной частью обучения. Она не смогла полностью овладеть собой — за что в конечном итоге и расплатилась. За стеной было запустение: сквозь плиты дорожки пробивалась трава. Маомао стала подниматься: прямо был центральный пик — пик Шэнь У. У его подножия стояла большая часть общежитий и учебно-тренировочных корпусов. Если повернуть направо, то дорога выведет к пику бога ветров. Святилище там было заброшено еще когда Маомао пришла сюда слугой. Наверху она была много раз — но первый раз не забудет никогда. Тогда-то настоятель и предрек ей несчастье — и в бешенстве швырнул под ноги последнюю целую чашу для подношений в заброшенном храме… Самый дальний пик, по высоте сравнимый с центральным, звался год назад пиком Сяньлэ или пиком наследного принца. У подножия стоял дворец, на вершине — первое святилище Се Ляня. Путь туда был долог. Двери старой трапезной, жилых палат и учебных павильонов были распахнуты — из них все было вынесено подчистую. У поворота тропы, ведшей к святилищу Шэнь У, лежал сломанный резной треножник — разграбили даже храм небесного владыки, так высоко чтимого Юнаньцами. Другим богам войны они запрещали молиться. Самая короткая тропа наверх — узкая и крутая. Не по ней ходили обычно те, кто молился Богу войны в короне из цветов. По ней бегали слуги — когда спешили наверх с корзинкой благовоний или свежепостиранных белых покрывал. Фэн Синь ухитрился однажды втащить по ней даже лестницу и пару треножников. Этому дуболому было лень сходить два раза и по удобной дороге. Чуть ноги не переломал. В храме наверху стояла статуя — маленькая по сравнению с той, что в последней битве подпирала Небесную пагоду. Маомао заторопилась — вдруг сохранилось лицо и можно будет… встретится? Сейчас нужно было говорить хоть с кем-то — но кто ещё остался рядом? В высоком храме с башенкой на крыше и когда-то белыми стенами её ждала только груда щебня. По всей столице не осталось ни одного целого лика низвергнутого бога. И вряд ли много их сохранилось и по всему бывшему Сяньлэ. Что толку говорить с грудой камней? Се Лянь пал — пал ниже некуда — и не собирается возвращать своё. Незачем спрашивать совета о борьбе у того, кто сам сдался. Сдался и предал всё, что было — его страна, дом, народ. Но что теперь? Идти оббивать пороги лекарских лавок — её прогнал последний травник, бравший товар. Сидеть на рынке? Маомао опустилась на колени перед тем, что было когда-то статуей бога — не в нарушение его заветов, а потому что сил стоять у нее больше не было. Что-то больно воткнулось в правую ладонь — смялись золотые лепестки бальзамина и процарапали кожу до крови. Цветы было не спасти — и они легли приношением низвергнутому богу в кучу мраморной пыли. Мать сама больше не верит в возвращение в аптечную лавку. Старая присказка потеряла смысл. Как и память об отце. Реальны только покореженные фэнсяньцзы, а какой из Маомао аптекарь? Даже непривередливый Фэн Синь с отвращением выплескивал приготовленные ею настои, да и про отца-преступника ей напоминал не раз. Поразительно, что про отравление ни разу не подумал — значит, попытки настолько жалкие, что даже этот дуболом не верит, что её знаний достаточно, чтобы принести вред. Когда-то Маомао казалось, что можно будет жить, обдирая травы с горы Тайцан — сейчас это казалось глупостью, так не было тех, кто согласился бы платить за товар. Но на священных пиках, увенчанных уединенными храмами, и правда росло такое, что не вдруг найдёшь. Во многом благодаря тому, что монахи не пускали сюда чужих — а сами больше полагались на лечение с помощью ци, а не травяных сборов. Вообще в Сяньлэ, издавна покровительствавшего учению о дао, лечение отварами из кореньев, сухих листьев и прочего считалось уделом простолюдинов и бедняков. Отец… Отца не интересовали дураки: он всегда говорил, что лечение ци слишком ненадежно и годится только для редких оказий. Сам ци не владел и никогда не просил совета или помощи у монахов. Он занимался той медициной, в которую верил — собрал и записал всё, что было известно в Сяньлэ и его окрестностях, ездил учиться в дальние страны и, вернувшись, много экспериментировал над улучшением составов или изготовлением новых. Отец чихать хотел на мнение знати, и с ним считались вопреки всем предрассудкам, потому что его достижения говорили за него. В конце концов, придворным лекарем не назначают просто так. Было время, когда императрица была благодарна отцу за спасение сестры, и император считал союзником в борьбе с усилением даосского влияния. Но симпатии при дворе скоротечны — как счастье за пределами грешных легенд о любви. Маомао не было и четырнадцати, когда всё изменилось, и из любимой дочки придворного лекаря она стала ещё одной девчонкой без гроша за душой в Медяном доме. Разумеется, отец учил ее всему, пока был жив. Пусть она была мала и не выдерживала многочасовых скитаний по лесам, но впитывала как губка всё, что он показывал. Названия трав, их свойства и способы применения она запоминала раньше и крепче, чем историю империи Сяньлэ и имена влиятельных семей. В конце концов, Маомао легко пропускала мимо ушей то, что было не интересно. Отец в её памяти — грузный и совершенно седой — шагал рядом по тропам Безмрачного леса или, заложив руки за спину, ходил туда-сюда по комнате. Он постоянно говорил, а она молча слушала. Хотелось вернуться в то время и задать накопившиеся вопросы: как лечить то, от чего нет средств; где искать ответы, если все только пожимают плечами и отворачиваются? Маомао была в тупике. Тогда, в детстве, казалось, что у неё всегда будет к кому пойти и у кого спросить. В своей детской глупой гордыне она считала, что раз не сможет стать лучше отца на том же поприще, то не стоит и пытаться — а потом выбрала другой путь. Кто же знал… В одиннадцать лет она заявила отцу — со своим глупым детским упрямством и ярким блеском в глазах — что не хочет всю жизнь копаться в земле и отстаивать безопасность и эффективность своих средств перед невежественными глупцами. Коль скоро они верят бессмертным с горы Тайцан больше, чем тем, кто приносит исцеление, то она пойдет учиться на горе Тайцан махать мечом и толковать звёзды. Старик покачал головой, но не стал спорить. Только стал всё больше пропадать во дворце. А спустя год вдруг переспросил, уверена ли она в своём решении. Маомао кивнула, подняв голову от очередного даосского трактата. Отец знал, как сохранить живое живым, как сделать больное снова здоровым — но ей хотелось знать больше: откуда берётся бессмертие и нельзя ли добиться большего успеха во врачевании, если сочетать отцовские травы с направленным потоком ци. Узнать вторую сторону медали можно было на горе Тайцан. И потому она кивнула. Отец вздохнул и пообещал, что когда ей исполнится четырнадцать, её возьмут в ученицы. И последующие два года Маомао с матерью видели его очень редко — аптеку приходилось содержать вдвоём. Только потом — когда Маомао действительно стукнуло четырнадцать, но все надежды пошли прахом — мать рассказала, что те годы отец работал круглыми сутками, чтобы заслужить милость императора и просить позволения для своей дочери — дочери простолюдина — учиться в монастыре. Маомао плакала тогда долго и отчаянно, как никогда после. Потому что отца больше не было. Потому что он не одобрял ее глупостей и всё равно работал не покладая рук, чтобы выполнить желание. Потому что она сама никогда не говорила, зачем на самом деле хочет на гору. Что мечтала соединить два знания воедино, но без отца весь этот план терял смысл. Не успела… просто не думала… была не готова… Маомао с матерью прекрасно знали, как к ним относятся при дворе: для знати отец был выскочкой, но выскочкой гениальным. И за это ему многое прощали, но стоило оступиться раз — и его моментально растоптали. Всё благосостояние их семьи держалось на репутации отца. И она рухнула в пыль по мановению руки императора, когда-то благоволившего придворному лекарю. Теперь лекарь без головы, аптекарская деятельность для всей его семьи под запретом, а жена изувечена в тюрьме во время разбирательства… Когда Маомао исполнилось четырнадцать, она действительно пришла на гору Тайцан. Но в ученицы её никто брать не собирался — ей пришлось умолять, чтобы дозволили заниматься уборкой и мелкими поручениями. Чтобы послушать наставления учителей, приходилось изворачиваться. Сокращать часы для сна, подставлять спину под побои — и днём и ночью бояться разоблачения. Здесь, на горе, Маомао запрещала себе вспоминать отца, особенно когда появился Се Лянь. Потому что очень хотелось бросить в чью-нибудь сторону обвинение, хотелось кричать каждый раз, что это произвол императора — казнь без суда и следствия. Что они могли бы… Всё вернулось обратно в пыль. Пыль — Маомао зарывалась в нее изрезанными ладонями теперь. Счастливая звезда принца, проклятие того оборванца, предреченные ей самой Мэй Нянцином испытания. Пыль — она стукнулась лбом о груду щебня. Её трясло от страха и гнева. Сильные переживания все еще отдавались болью в нижнем даньтяне — как свидетельство нарушения пути, подтверждение пренебрежения заповедями. От пяти лет совершенствования осталась боль — и слабое изувеченное тело девятнадцатилетней девчонки. Она слаба, слаба, слаба — стучали в бессильной ярости кулаки по пыльному полу храма, где бог не хотел, чтобы перед ним преклоняли колени. Слабость тела еще можно исцелить — даже если трещина в ядре не затянется и поток ци не восстановится, то все равно боль скоро уйдёт. Куда хуже и безнадёжнее было то, что она была слаба духом. И с этим бы ей отец не помог, этого бы он не одобрил. Как и не простил бы того, что она сделала. Слезы капали на пол, она растирала их по щекам, смешанные с пылью. Нанесение преднамеренного вреда человеку — был бы отец тогда рядом, качнул бы головой, цокнул языком и отвернулся. Потому что сделанное шло в разрез с тем, чему он учил всю жизнь. И продиктовано только одним чувством — страхом. И не страхом парализующим, который нужно лишь отбросить, чтобы помочь; а страхом деятельным, толкающим причинять вред. Этот второй страх — причина самого страшного зла на свете. Она же именно этому страху отдалась — когда жгла сама себе лицо; когда извивалась в дьявольских корчах, истекая кровью. Маомао стукнулась лбом об пол. Последние годы она — как все прочие — беспрестанно ошибалась. За каждым неверным шагом следовал другой — и так неуклонно вниз по бесконечной винтовой лестнице. Когда был первый? Когда захотела в монастырь? Когда взаправду взяла в руки меч? Когда подняла его против человека — и не ощутила никакого ужаса от первого убийства? Как можно верить, что после всего этими руками можно что-то исправить и кого-то исцелить… Своя боль и своя кровь — это не та плата за покаяние, которой можно вымолить прощения у призрака собственного отца. Это чужие традиции и ритуалы. А он — что бы он признал исправлением?.. Тщетно. Маомао теперь чужая — и в старом городе, где выросла, и на горе, где училась. Даже тень старой аптечной лавки, в которую уже не вернуться, отвергает её. Она предала всё, что могла предать. Прощать другим их слабость и невежество она не собиралась — но сложнее всего было то, что вместе с ними, за то же самое, она не могла простить и себя. Поветрие не сдавалось всем её усилиям — несмотря на полсотни испробованных составов — они годились разве что для простых ожогов. Ни настой Трёх желтых трав в его бесконечных вариациях, ни яды, ни прижигание не сводили лица с тела больного. А между тем был умерший меньше шичэня назад старик и те две девчонки, про которых говорила сестрица Чэнь. Как она тогда это назвала? Темное колдовство? Рисовать печати кровью, приносить в жертву птиц и зверей? Резать вены своему врагу и клясться мстить на его кишках? Абсурд. Но способ избавиться от следов, по крайней мере посмертно, был. Как и устойчивость — те же солдаты не болели, как и сама Маомао. Травы и ци бесполезны. Замкнутый круг. Нужно найти ответ, во что бы то ни стало найти. Тогда и только тогда она сможет оправдаться — перед отцом за свои преступления, перед наследным принцем за то, что оставила его, перед собой за то, что всё еще жива. Невыполнимое условие, несбыточная мечта. А чтобы выжить, придется служить в Медяном доме. Хорош послужной список: монах-генерал-дезертир-проститутка. Луна давно зашла, и небо за стрельчатыми окнами из грязно-серого теперь медленно голубело. Пора было спускаться. Эта ночь не изменила ничего — ответ оставался тем же, что и на рассвете прошлого дня. Три месяца назад Маомао могла осуждать Се Ляня за то, что он сдался. После бегства из столицы у неё оставались силы барахтаться и обустраивать быт, продолжать бороться. Пусть она, несмотря на насмешки Фэн Синя, в трущобах сама никогда не жила — но белоручкой её никто не растил никогда. И на гору Тайцан она пришла когда-то, чтобы стирать, варить похлебку и мести полы — потому что от семьи, состояния и доброго имени у неё в одночасье не осталось ничего, а альтернативой был бордель. Се Ляню же после бегства было не до борьбы — она поняла это только сейчас. Глупо спрашивать у человека с расколотым ядром, ощущает ли он прилив сил после медитации. Так же глупо спрашивать у низвергнутого бога с проклятой кангой на ноге, как он планирует повторно вознестись. Маомао казалось, что она привыкла к потерям, но только сейчас, похоже, приблизилась к тому дну, на котором пребывал бывший наследный принц. Тьма выплевывала в предрассветный туман город у подножия горы Тайцан. Дорога от монастыря до дома была исхожена вдоль и поперёк — Маомао не нужно было думать об ориентирах. Что же, сейчас они наконец-то на равных: предавший свою страну наследный принц и девица, которой осталась одна дорога — на панель.
