Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Город мой облаком стал прозрачным,

Пахнущим грозой,

Как мираж, медленно уплывает

Прочь… несбывшейся мечтой

Цаоцао устало привалилась к стене и закрыла глаза. Все их танцы кончились, и можно было, конечно, покинуть залу. С другой стороны, интересно, что подготовили другие. Отзвучали давно известные песни, банкет уже заканчивался — гости наверняка устали. «Эта, наверное, будет последняя», — подумала Цаоцао. Песня оказалась незнакомой. Сначала, когда речь пошла о старом Сяньлэ, Цаоцао подумала, что это что-то придуманное юнъаньцами — и речь пойдет об их победах под стенами города. От этого было грустно. Тяжела участь проигравших… Но сюжет развивался дальше, и стало понятно, что это вряд ли повесть о подвигах юнъаньских солдат. Особенно, когда речь зашла о генерале. Молодом генерале армии Сяньлэ, поднявшемся из низов. Это было похоже на те истории, о которых шептались с опаской в Медяном доме — о том, что у Тетушки Му был сын и что он прославился в войну… Только вот история это закончилась печально. В песне молодой генерал шел в последний бой и вел переговоры с юнъаньскими военачальниками — Цаоцао представляла, какое красивое у него должно было быть лицо, раз уж он сын тетушки Му. Только вот характерная для тетушки мягкая улыбка не вязалась с его речами и поступками. Наверное, он был хмурый — как Маомао. — Она совсем с дуба рухнула! — недовольно воскликнула сестрица Тан и больно двинула Цаоцао локтем под ребра. — Смотри, что творит! Цаоцао спешно открыла глаза — ей пришлось проморгаться, прежде чем она смогла в мельтешении и блеске разглядеть, о чем говорит сестрица Тан. Поющая девушка была одета в красное. Она замерла сейчас с эффектной паузой как раз перед самым центральным столом. А сразу за ее плечом стояла Маомао! — Что она там… — Вылезла вперед перед самым началом песни. Спасибо, что еще на стол не вскочила. — Цаоцао присмотрелась. Было довольно далеко, но все же ей показалось, что у Маомао очень сильно сжаты кулаки. Наверное, она опять переживает из-за каких-то воспоминаний, связанных с песней. В прошлый раз вообще сбежала, когда запели про Фэнсянь. — Старшая сестрица! Что теперь будет с Маомао, — Тан-тан зря времени не теряла и уже успела щедро поделиться своими подозрениями с проходившей мимо проституткой. Но та в ответ лишь вздохнула: — Помогите ей уйти отсюда, сразу как песня закончится. Цаоцао схватила сестрицу Тан под локоть и потащила к выходу. Туда же бросилась Маомао сразу, как закончилось пение. Хотелось спросить — о, у Цаоцао были тысячи разных вопросов: Почему вылезла вперед? О ком на самом деле была песня? Почему так злишься? И ни один она не успела задать. Только впихнула в руки Маомао плащ — и та сразу убежала. Наверное, в Медяный дом. К тетушке… Старшим сестрицам пришлось долго извиняться за эту выходку — громче всех возмущался один из гостей, сидевший за центральным столом и не относившийся, похоже (во всяком случае так сказала сестрица Тан), ни к юнъаньцам, ни к членам гильдии. — А та, в красном, явно перед этим мужиком выпендривалась. Чуть ли не ему в лицо кричала. А он сидел гордый как павлин — будто про него поют. — Как же про него? Песня-то про генерала была. А генерала убили. — Дурашка. Песня про того, кто генерала убил и юнъаньцам город сдал. А мужик тот как раз на этих словах пыжился особенно старательно. — Сестрица Тан убрала последний кувшин — они закончили, и пора было уходить. Цаоцао по дороге все думала о том, что песня была не такая уж и красивая, что последний кусок был лишним и лучше бы продолжали по столице петь старые песни: про щедрых королей, сильных войнов и героев, готовых за свою страну расстаться с жизнью на поле боя. Но нынче их не услышишь. — Сестрица Тан, а как ты думаешь, на что так обозлилась Маомао? — А мне какая разница?! Потеряет свое место — оно мне достанется. Больше мне от нее ничего не нужно. — Злая ты, сестрица Тан! — Мне просто нужна эта работа, Цаоцао. Я за нее костьми лягу и горло перегрызу. А Маомао все это не нужно. Она ж это всем показывает — нос демонстративно воротит. Пачкаться не хочет? Ложь ей, видите ли, не нравится! — сестрица Тан перевела дух и злобно зыркнула на Цаоцао. — За нее же просили! Она же такая хорошая и несчастная. Сиротка!.. Фу, зла не хватает. — За что ты так… — тихо проговорила Цаоцао. — Да ты вообще юродивая, веришь во все эти глупости. А тут драться придется, Цаоцао. Место себе выгрызать. Только разве честно она поступает! Место занимает, ей самой даром не нужное — у тебя, меня, других девчонок его отнимает. С метаниями этими своими дурацкими. Сестрица Тан грозно замолчала, а Цаоцао от нее чуть подотстала, переваривая сказанное. Достойна ли была Маомао своего места? Она отлично справлялась со всем, что ей поручали: уборка, стирка, прически, танцы — даже в первой линии. Другой вопрос был в том, что ни одной ученице не позволили бы занять это место, как бы она ни была хороша, спустя всего три месяца. Эта скорость и легкость злили сестрицу Тан, а саму Цаоцао заставляли задуматься. — Знаешь, — сестрица Тан обернулась на ходу, — мне кажется, я понимаю. И тогда, и сейчас Маомао сбежала, потому что ей не понравилась ложь. И в песне про Фэнсянь, и сейчас, про генерала. Не справится она с такой работой. Тан-тан повернулась и поспешила вперед, словно ставя точку в разговоре. Наверное, подумалось Цаоцао, ненавидеть проще. Сопереживанию не остается места, а понимание — понимание оказывается оружием. Она сама не была дурочкой, сказанное сестрицей Тан о конкуренции, конечно, было ей давно известно. Просто в Медяном доме это было не единственным способом пробиться наверх. И Маомао, несмотря на все свои странности, стоила той заботы, с которой к ней относились. Такое дано не всем — но вряд ли такое дается абы кому и ни за что. Должна была существовать причина — причина всего происходящего с Маомао. Цаоцао хотелось бы знать правду — что именно связывало, разумеется кроме родства, тетушку Му и непутевую девчонку. Сегодня Цаоцао будто бы в первый раз увидела, как та танцует — она определенно могла тягаться со старшими сестрицами в грации. Ни Тан-тан, ни Цаоцао ей и в подметки не годились. Из нее вышел бы не просто толк — намного намного больше. Это же видели в ней и тетушка Му, и старая карга. И именно за это прощали ей вольности. А сестрице Тан — просто завидно. Хотелось помечтать — помечтать о том, что в конце пути куртизанки ждет что-то похожее на судьбу Фэнсянь: счастливый брак и долгая спокойная жизнь. Хотелось верить сладкой лжи — потому что если не верить, то будет невыносимо гадко, так же гадко как было Маомао. Нужно мечтать — о том, что красавец генерал из последней песни оказался жив и можно будет когда-нибудь с ним встретиться. Что он вернется домой — пусть даже этот дом захвачен врагом — и там найдутся те, кто верил в него и ждал обратно. Ратные подвиги, жертвы во имя страны… что стоят они, если нет надежды на счастье. Не на своё — так хотя бы на чьё-то чужое… Маомао не вернулась в Медяный дом даже ночью — и тихое счастье, сияющее в глазах тетушки Му с момента появления девчонки, исчезло. Тан-тан и Цаоцао просидели во флигеле всю ночь. Нияо порывалась тоже остаться, но они отослали ее спать. Они же вдвоем остались перебирать засушенные травы, слушать тихий шепот. В присутствии тетушки не хотелось злословить в адрес Маомао. Поэтому им приходилось просто молча вздыхать. — Да куда она могла пойти?! — не вытерпела сестрица Тан. Ожидание, бездеятельность и беспокойство за тетушку не давало ей просто пойти спать. — Может быть, в Безмрачный лес? Она ходит туда по крайней мере раз в неделю, но, — Цаоцао замялась чуть-чуть, так как не была уверена, знает ли об этом тетушка Му и стоит ли знать сестрице Тан, — она обычно брала с собой корзинку. Одеяла, травы, может быть еще что-то. А вчера она ушла с пустыми руками. Сестрица Тан пренебрежительно хмыкнула: — На ней было украшений на пару лянов золотом. Это уж точно не пустые руки… — и осеклась, потому что из глаз тетушки Му потекли слезы. В отличие от обычных людей, капельки не стекали вниз по щекам, а копились в рытвинках под глазами. Заметить, что тетушка плачет, можно было только по странному блеску изувеченной кожи. — А я думала, она ходит на гору Тайцан, — устало произнесла женщина. — Совсем как отец становится. Она замолчала надолго, ушла в воспоминания. Тетушка много рассказывала, но очень редко говорила что-то о своей семье или своем прошлом. Все, что знала Цаоцао, было услышано от других и могло быть всего лишь слухами. Но сейчас — сейчас мучительно хотелось знать. Знать от самой тетушки. И Цаоцао решилась. — А правда, что… что ваш сын… погиб в войну? Тетушка вскинулась и долгим немигающим взглядом уставилась на Цаоцао. — Есть вещи, — сказала она, и было видно в свете свечей, что слез не осталось под глазами, — есть вещи, которые не стоит произносить вслух. Уши есть у безмозглых девчонок, у стен, у юнъаньских солдат и их соглядатаев. Здесь, — она обвела глазами флигелек, — далеко не так безопасно, как вам кажется. Мадам бережет это место и всех тех, кто здесь живет. Но перед грубой силой даже она окажется беспомощна. Тетушка поднялась и распахнула окно. Луна исчезла, а небо серело — ночь была на исходе. В комнату ворвался холодный октябрьский ветер. — Она вернется со стороны северных ворот. Лучше будет, если ты её встретишь, Цаоцао. — от северных дорог дорога вела только в одно место — на запретную теперь гору Тайцан, ту самую, где когда-то был даосский монастырь. — Я не найду в темноту дорогу наверх… — Я ничего не сказала про гору. Только про северные ворота. Иди, Цаоцао. Ты поспеешь быстрее меня. А Тан-тан поможет здесь. Цаоцао неохотно поднялась. Было страшно идти одной в темноте, и ветер дул холодный. Да и спать хотелось. Но тетушка волнуется и явно неспроста. Гора Тайцан. Что общего у Маомао с горой? Со старым монастырем? Монахи редко появлялись в городе, а семья Цаоцао не была настолько богата, чтобы совершать пожертвования в храмах на горе. Она знала мало о них и о порядках в монастыре. Разве что слышала, что там учился наследный принц. Самого его ей приходилось всего дважды видеть своими глазами: во время того прыжка на празднике и потом, уже во время войны, мельком на площади. Бррр. Как же холодно. В предрассветный темный час на улицах было мало людей. Но время шло, светлело небо. Повернув за угол, Цаоцао увидела длинную прямую улицу, упирающуюся прямиком в северные ворота. В дальнем конце угадывалось несколько фигур. Цаоцао прибавила шагу. Она задыхалась, и старалась гнать от себя мысли и страхи. Ходить на гору без спросу запрещалось — и юнъаньцами, и городскими старейшинами. Не стоит лишний раз тревожить руины покинутых храмов. Но Маомао любые запреты — что людей, что богов, не ведомы, да? Как вообще можно быть такой бесстрашной? Одна из фигур явно приближалась. Кажется, одета она была в яркие шелка, но утро безжалостно красило все в серый. Цаоцао быстро уверилась, что это должна быть Маомао, и задохнулась от радости. А потом ускорила шаг. Это сыграло с ней злую шутку — она запнулась и больно стукнулась коленями о мостовую. А когда поднялась — фигура испарилась. Цаоцао была одна в белёсом предрассветном сумраке пополам с наползавшем с севера туманом. Паника подступила к горлу, она побежала вперед, заглядывая в каждый поворот. Наконец увидела: четверо громил жуткого вида и девчонка в ярком платье. Самый здоровый амбал держал девочку за шиворот — и та не сопротивлялась в его руках: — В рукавах украшения. Забирайте что угодно, только не насилуйте. — голос звучал глухо и безразлично, но вне всякого сомнения принадлежал Маомао. Цаоцао сжалась в комок за углом дома — её шагов никто, похоже, не заметил. Она возблагодарила судьбу за утренний туман, скрадывавший звуки, и принялась усердно просить всех известных богов не дать её найти: и владыку Шэнь У, и бога дождя, и покровителя вод. Лишь бы эти четверо прошли мимо, а она сама спокойно вернулась в Медяный дом. Из-за угла раздавался только невнятный шорох и приглушенные ругательства. Больше выглядывать Цаоцао не решалась. Мысль о том, что можно закричать, позвать на помощь, постучать в ближайшее окно — да что угодно! — даже не пришла ей в голову. В жутком оцепенении она пронаблюдала, как четыре огромных фигуры проходят мимо — и у последней на плечах большая корзина. Четыре фигуры ушли в туман и скрылись в одном из боковых переулков. Только после этого Цаоцао выдохнула и сползла вниз по стене в облегчении. Спустя пару фэней она все-таки нашла в себе силы подняться на ноги и снова заглянуть в подворотню. Там было пусто. «Она смогла убежать! — забилась радостная мысль в голове у Цаоцао, а потом оборвалась. Это был тупик — иного выхода, кроме как на главную улицу, не было. Неужели Маомао в той корзине?» Цаоцао бросилась на главную улицу, но тех четверых давно простыл и след. Ей оставалось только возвращаться с грустными новостями в Медяный дом. Обратно Цаоцао шла медленно — а слезы, обломки пережитого страха, стекали по щекам. У дверей снаружи Медяного дома её встретила сестрица Тан с объемным свертком в руках: — Где она? Чего ревёшь? — Они украли. Украли её. В… в корзине! — Да толком говори! И Цаоцао рассказала сбивчиво всё, что случилось. — Дура ты, в отличие от Маомао. — Маомао! Маомао? — на крыльцо выскочила всклокоченная со сна Нияо. — Где Маомао? — Сбежала она. Бросила нас всех и сбежала. — сестрица Тан в первых рассветных лучах крепко сжала челюсти. Нияо недоверчиво на нее уставилась. — Может, так и лучше. Для неё, по крайней мере. — А что мы, — просипела зареванная Цаоцао, — скажем тётушке Му? Сестрица Тан только молча обняла их обеих за плечи, бросив сверток в дорожную пыль.