Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Это все обман, что он был самым добрым царем Это все неправда - он правил огнем и мечом Это все обман, я ваш царь, и один только я Люди, как звери, когда власть над миром дана

Маомао смотрела с опаской, когда он дотащил её до дома, но вырываться не пыталась. — Где вы были? — Господин стратег спрашивал, где в окрестностях столицы можно полюбоваться цветущими вишнями. Я показала ему такое место. — Вишни в городских садах давно отцвели. — Поэтому мы ездили в горы. — В окрестностях столицы только одна гора. — Верно, он возил меня на Тайцан. — Ты… зачем поехала с ним? — Молодой господин уже понял? — она прижала пальцы к собственному животу, туда, где, согласно древним трактатам, должно располагаться золотое ядро. — Ты? ты… ты… — он не находил слов. Упрекнуть её во лжи? Или поддаться любопытству и спросить, какого это — владеть ци? Накричать и пригрозить, что отдаст под суд… за что? — Я не врала, если вас волнует это. И про отца, и про мать, и про аптеку, и про бордель. Просто между ними я четыре года прислуживала в монастыре на горе Тайцан. — она поджала губу. — Меня толком не учили, но самостоятельно мне удалось сформировать ядро и овладеть азами. Монахи разбежались, когда началась война, — я тоже хотела, но… в итоге вернулась к матери. — Ты… ты владеешь ци? — Мои духовные силы малы, — она улыбнулась горько и покачала головой. — Даже сломанная нога срастается как у обычного человека. — Мы поймали Цуйлин, ты знаешь? — Она скрывалась в гильдии? — Да, но они выдали её без сопротивления и не особо удивились, что она что-то натворила. — Дураки беспечные. Думают, что за их деньги их любая беда стороной обойдёт. Что война, что поветрие. Ненавижу. — О чём ты говоришь? — Цуйлин что-то ещё говорила? — Говорила. О верности своей наследному принцу Сяньлэ. Сумасшедшая. Представляешь, она всерьёз кричала, что мы не имели права в том храме кланяться другому богу. — Какая глупость — продолжать молиться тому, кто носит проклятую кангу и изгнан с небес… — Маомао сказала это про себя, словно случайно уронила. — Так ты всерьёз веришь, что он возносился на небеса? Что это не просто сказки двора Сяньлэ? Маомао посмотрела долгим взглядом, но ничего не сказала. Только поднялась и запрыгала на одной ноге к тазу для умывания. — Почему ты уходишь от ответа? — Потому что в Сяньлэ всякая собака знала, что Се Лянь вознёсся как бог войны, но был низвергнут, потому что вмешался в войну смертных и проиграл. И никто теперь не станет молиться ему, потому что он теперь — дух поветрия, приносящий несчастья и беды. Маомао плеснула себе водой в лицо, а потом принялась оттирать с лица веснушки. В её глазах не было ни благоговения, ни боли, ни презрения. Пустое безразличие к свершившемуся факту. — Завтра сходим в темницу. Поговоришь с Цуйлин; ты же хотела узнать про яд. — Благодарю, господин Жэньши. — ответила девчонка, не оборачиваясь, и ему пришлось покинуть комнату.

***

— Я все колени стёрла в этом храме! А теперь они смеют молиться там другому богу! — как заведённая, повторяла эта шлюха Цуйлин. Маомао нависла над ней близко-близко и говорила тихо-тихо. Сучка из Сяньлэ вздрагивала и умолкала, но Жэньши ничего не мог расслышать из того, о чём они переговариваются. Маомао довольно ухмылялась, но очень скоро покинула камеру. Только за решётчатой дверью споткнулась, да так, что из рукава вылетел пузырёк с какими-то пилюлями. Маомао начала их искать и громко причитать, что этот яд стоит так дорого. Жэньши опустился на колени рядом и помогал собирать маленькие шарики в свой атласный мешочек. Потом поднял голову, замечая уклон в сторону решёток камер — сучки Цуйлин и того мелкого ушлёпка, князя Сяоцзина — единственного выжившего из родичей императора Сяньлэ. Может быть, пара шариков докатится до его клетки, и этот несносный мальчишка наконец-то сдохнет? — Собаки! Подлые скоты, отребье! Юнъаньский ублюдок, ещё и шлюху свою с собой притащил! Эта сука заебала твердить про моего брата. Кто она такая? Какое право имеет молиться ему? Маомао подняла глаза — и всего на пару мгновений встретилась взглядом с полоумным мальчишкой. Тот рванулся к решётке, жадно прижался к прутьям и вперился взглядом в лицо Маомао. — Ты! Пёсий сын. Брата моего продал, бабой вырядился, нового хозяина себе нашёл? Из грязи вылез за его счёт, а потом сам же в грязь втоптал? И с этим юнъаньским ублюдком повторить хочешь?! — мальчишка был явно сумасшедшим и нёс чепуху. Маомао сгорбилась и сжалась под градом этих оскорблений, однако уходить не спешила. Она смотрела на мальчишку со смесью жалости и снисхождения. Жэньши дёрнул за рукав и вытащил Маомао на дневной свет. Она молчала всю дорогу до дома. Шуйлянь суетилась в этот вечер, готовя праздничный ужин, на который притащился незваным императорский стратег. Маомао долго упиралась, но и её усадили за стол. — За заговоры! — поднял свой бокал стратег. — За то, чтобы они раскрывались вовремя и наказание пало только на голову виновных. — откликнулся Жэньши, помня о семейной истории Маомао. Сам он тоже поднял чашу: — За верность. Такую, какой нам бы следовало поучиться у той безумной, что сидит в казематах. Стратег выпил с готовностью, косо глядя на Маомао. Та медлила — поэтому он спросил, пристально глядя в глаза: — Каков же должен быть человек, чтобы ему так истово поклоняться, даже после того, как ты потерял всё? Маомао смотрела странно. Взгляд у неё был пустой и бессмысленный. Она кивала, но не слышала, похоже, вопроса. — Какая похвальная верность. — протянул Жэньши. И Маомао вдруг усмехнулась криво, а из горла рванулся каркающий хриплый смех: — Верность? Что проку в молитвах низвергнутому и сгинувшему неизвестно где божеству? Чем они помогут тому, кто умер — умер, даже если продолжает где-то бродить по земле? Низвергнутый, проклятый, обречённый. А молитва — не насмешка ли над лишённым духовных сил? Сложившие руки и плывущие по течению — не возносятся вновь. Будь они хоть наследными принцами, хоть самим небесным императором. Она залпом допила вино и поковыляла прочь из-за стола. Стратег молча ухмылялся в свой сок. К вечеру прибежал офицер с вестью: сучка из Сяньлэ умерла в тюрьме от яда, а вместе с ней и мальчишка в соседней камере. Наконец-то в подвалах тихо. Жэньши сказал, что обыск был недостаточным, и женщина принесла с собой яд, а потом поделилась им с последним из родичей старого императора Сяньлэ, дабы прекратить его страдания. Не зря же так кричала о своей преданности. А сам долго сидел с кувшином вина ночью в покоях. Вроде бы всё просто — умерла фанатичка; станет спокойнее. Но что-то не вязалось — и Маомао права: поклоняющихся наследному принцу в Сяньлэ не осталось. Слишком отчаялись, слишком многое пережили, слишком разочаровались. В его сторону плевал всякий первый; лишь редкие исключения говорили, как Маомао — с тоской и состраданием. Состраданием — к тому, по чьей вине страна обратилась в прах. Фанатичка умирает за низвергнутого бога, а сама Маомао, хоть и отшучивается, но собственной спиной готова закрывать его самого. За Жэньши никто и никогда не умирал. Он немного завидовал — и матери, и этому самому наследному принцу. Хотя, возможно, стоило благодарить Маомао за то, что она жива. Пусть остаётся рядом — и она увидит, как… А что, собственно, такое особенное он собирался совершить? Он потряс головой и отхлебнул ещё вина. Дело было не в этом — он опять отвлёкся на Маомао. Нужно было думать о её словах, а не о ней самой. Что-то не вязалось в истории с этой Цуйлин — и Маомао намекала на что-то, но не говорила прямо. Если это не верность и преданность, то что тогда? Какая может быть причина молиться и так отчаянно отстаивать храм низвергнутого и проклятого его же последователями бога? Безумие? — но тогда бы Маомао не напугала девицу. Тогда бы та не отравилась… А потом Жэньши стукнуло, как обухом по голове: «никто в Сяньлэ» — сказала Маомао. И с презрением говорила о ювелирах, потому что те откупятся от кого угодно — и им не выгодно, вообще не выгодно подставляться с Цуйлин. Им не было дела до её веры; они сдали её без колебаний, как чужую. Чужую по вере? У неё остался след от хуа-дянь на лбу — распространённое украшение для молодых девчонок Сяньлэ и… Жэньши помнил, что никаких доказательств, что шлюха, устроившая переполох во время ритуала, была из Сяньлэ, не существовало. Только слухи — и место, где её нашли. Маомао сказала, где искать. Потом — что ювелиры ей не свои. Она презирает их за продажность? Такие люди не пойдут против руки, которая их кормит — а сейчас это рука юнъаньского императора. Только один человек выигрывал одновременно и от смерти Жэньши, и от репрессий против ювелиров Сяньлэ — женщина с севера, пытавшаяся долгие годы навязать Юнъани торговлю золотыми изделиями, но дравших большие пошлины, чем ювелиры Сяньлэ; женщина, ненавидевшая Жэньши за подмену, устроенную его матерью и шарлатаном-лекарем. Вдовствующая императрица. Жэньши откинулся назад. Во всём была виновата женщина — но у него нет доказательств. Их уничтожила своими руками Маомао. Однако вместе с ними, она уничтожила и возможность для Цуйлин утопить в крови столицу Сяньлэ, призвать гильдию ювелиров к ответу за срыв ритуала и покушение на жизнь члена императорской семьи. Свои — как бы она не презирала этих людей, всё равно действовала во имя их защиты… Но что всё-таки кричал тот мелкий ублюдок, князь Сяоцзин, двоюродный брат наследного принца Сяньлэ? Имело ли это отношение к оброненному когда-то в борделе «бра…»? Маомао приоткрывала одни свои тайны, не проясняя других. И почему-то, вопреки здравому смыслу, Жэньши верил ей и клялся себе, что когда-нибудь настанет время, когда между ними больше не останется тайн.