Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

— Она была потаскуха, моя старшая сестра, — сказал Чэн, поднимая чашу. — А я тогда ещё мелкий пиздюк этого не понимал. Дело было в очередном кабаке под северным склоном Циньлина. Тут лежал настоящий снег, глубиной с полчеловеческого роста, и выла самая настоящая вьюга. — Красивая, наверно самая красивая в нашем городке. — Чэна после пары кувшинов развезло на воспоминания, а Синь сидел рядом и слушал вполуха. — Она гуляла то с тем, то с другим. Пропадала по полночи всегда. Я когда меньше был, думал, что она это делает, чтобы со мной время не проводить. Да и на кой ей в самом деле был мелкий дурной пиздюк, которого даже в кабак полы драить не берут — слишком мелкий. На кой были Фэн Синю, сыну гвардейского офицера, откровения этого мальчишки, выросшего в грязи? Но Синь сидел и слушал, подперев щеку кулаком. Третий кувшин с вином закончился, и Чао встал, чтобы принести ещё. Лин и Ин по другую сторону стола задумчиво глядели на Синя, а не на Чэна. Фан и Цзи давно отправились спать. Фэн Синь никогда не думал, что зайдет с ними так далеко. Но прошел уже второй год, как они в семером скитались по дорогам Поднебесной. Никогда, даже в самых смелых мечтах, Фэн Синь не думал, что увидит сам и землю Юйши, и земли Сюйли. Что постоялые дворы заменят ему дом, а разговоры о бабах под выпивку окажутся естественнее вечерних споров о сущности дао. Дом, уж какой был, оказался здесь — среди этих обкатанных войной людей. — В общем-то, мне когда четырнадцать стукнуло, — Чэн всё продолжал откровенничать, — парни со двора наконец-то разъяснили, что да куда. Я сначала их поколотил, а потом — потом ей всё выложил. Сказал, что мол лучше бродяжничать пойду, но так жить не желаю. Собрался и ушел. Пожалел потом очень много раз, пробовал вернуться, да дорогу найти не смог. — А что она? — Чао вернулся с двумя кувшинами и грохнул их на стол. Разумеется, он пропустил половину откровения, но во всех историях Чэна всегда была «она» — и в ней была всегда заключена проблема. — Да не знаю я, что с ней стало, — Чэн щедро плеснул себе вина и отпил. — Точно помню, что она мне половину пирога дала с собой. Таких пирогов как она никто не делает, до сих пор помню вкус. Он замолчал, странно пригорюнившись, как редко делал во время своих бравых рассказов о любовных похождениях. — Иногда думаю, что зря все это было. Могли бы жить вдвоем, обдирать её хахалей. Я бы пироги её продавал на рынке, да за домом следил. — Он выпил ещё и с грохотом водрузил локти на стол, а потом спрятал лицо в ладони. — Дурак был. А теперь-то что… Семь лет с Фаном таскаюсь, у меня есть работа — уважаемая, за которую много платят. Думать о пирогах и мытье полов уже как-то смешно. Чэн покачался из стороны в сторону, а потом просто рухнул на стол и захрапел. Чао, не успевший толком присесть, со вздохом снова поднялся и поволок Чэна наверх. Во время таких откровений Синь обычно отмалчивался — а Чао и Чэн больше трепались сами, чем действительно спрашивали о прошлом. А теперь вдруг он остался один на один с теми, кто никогда не демонстрировал особого расположения к нему. Лин и Ин смотрели на него в упор. — А что ты? — теперь придется отвечать, Синь даже не понял, какой из двоих это был. — После войны пришлось зарабатывать, как только могли. Рожа у меня солдатская, и в деревнях да мелких городах даже двери не отпирали, когда я стучал. Первое время перебивались уличными кривляниями, да пением. Годик промучились, потом легче стало. — Так ты петь можешь? — Хохотнул грубо Ин. — Так пой! Лин ухмыльнулся уголком рта. — Так не я пел, на-… — и он осекся. Потому что доверие доверием, а выдавать Се Ляня этим людям он не собирался. — Я камни на груди разбивал. А пел — мой …работодатель. — Что ж ты от него не ушёл? Одному-то сильно сподручнее справляться. Да и какой гонорар при таких обстоятельствах. — Ин хищно смотрел Синю в лицо, словно пытаясь найти что-то. — Да не мог я… столько лет вместе, а у него еще семья. — То есть ты на своем горбу всех этих дармоедов тащил? А тебе за это что? — Вместо сочувствия слышалась издевка. — Что? — Чем платил тебе наниматель? — Он? Мне? — Дурак ты, видно, Синь. Так впрягаться за чужого человека. — Вместо жалости и издевки теперь была явственная и неприкрытая злоба. — А потом, дай угадаю, тебя освободили от службы. Потому что даже вшивые чинуши из Сяньлэ рано или поздно осознают, что нельзя бесконечно жрать и пить за счет народа. С грохотом полетел об стену кувшин, и Синь вскочил, пошатываясь. Схватить наглеца, посмевшего про Се Ляня такое! Схватить за грудки и вытрясти из него… Ин смеялся в его руках как безумный, а Лин все так же сидел, глядя на них. — Откуда в вас, псах Сяньлэ, такой гонор? Просрали. Вы все просрали — задолго до того, как наш брат вошел в столицу! Вы могли помочь, могли спасти только людей — но довели до ручки своими пустыми обещаниями. — Ин сбился, потому что Синь продолжал бездумно трясти этого холопа, смевшего… — Вы обещали кров, защиту и пропитание тем, кто отчаялся — только затем, чтобы потом резать безоружных беженцев. Ненавижу! Моя мать и мой отец полегли там, на южной границе Сяньлэ. А я выжил. — Он снова задохнулся и замер, возвращая себе дыхание. — Я прошел эту войну до конца, и знаешь, знаешь, что мне хотелось больше всего сделать, когда я дойду до столицы Сяньлэ? Знаешь, о чем я мечтал все эти месяцы? Как плюну в лицо вашему наследному принцу! Вот так! — И он действительно плюнул в замершего неподвижно Фэн Синя. У того даже пальцы разжались в глупом испуге. Ин сполз обратно на лавку и задыхающе засмеялся. Лин пододвинул ему еще вина. — Я прошел через все, но знаешь? Ни мать, ни отца это не вернуло. А идти обратно в высохшую пустыню или снова растить хлеб на чужих полях? Я не смог. Все из рук валилось. — Сядь, Синь. — Сказал тут до сих пор молчавший Лин. Голос у него был хриплый и сорванный. Впервые Синь обратил внимание, что не видел его ни разу без повязки на шее. Ин затих и уткнулся лицом в собственные ладони точно так же, как Чэн давеча. Нужно было что-то сказать. Как-то оправдаться за свершившееся? Обвинить в ответ? Что Юнъань играла грязно — одной рукой прося помощи, а другой засылая армии наемников? Но это солдаты, такие же как Фэн Синь, резали мирных жителей, как говорит Ин. И, к сожалению, Фэн Синь знал о той войне достаточно, чтобы поверить и в такое. Разве что… ни Фэн Синь, ни Се Лянь не были напрямую в это вовлечены. И принц — Синь надеялся — не знал и никогда не узнает об этом. Несет ли он вину за эти смерти? Делит ли её с теми, кто дрался и умирал рядом с ним? Война закончилась, прошло уже больше двух лет с тех пор. Сяньлэ проиграло и исчезло с лица земли — разве этого не достаточно для искупления. Разве он должен оправдываться за тех, кому служил когда-то. — Я хотел… — Синь поднял взгляд от своих рук и осекся — так как Ин спал, точно так же как и Чэн до того. Лин похлопал Ина по спине. Тот не проснулся. — Он не со зла. Просто всех нас поломало, прежде чем мы попали к Фану. — Прохрипел с видимым усилием Лин. Потом ухмыльнулся. — Я вот действительно когда-то пел… Фэн Синь потупился, гадая, какого рода следы на шее прячет Лин. Но тот поднялся, перекидывая руку Ина через плечо. И также как Чао отправился к лестнице. — Ты не принимай так близко к сердцу. В конце концов, Фан, я и Ин познакомились в армии Юнъани. — И Синь опрокинул в себя последнюю чашу вина, а затем вышел вон — в темную снежную ночь. Стоя на крыльце, спиной к освещенным окнам, он думал. Все, чему его учили, говорило, что он приносил присягу и клялся защищать империю и императорскую семью с оружием в руках до самой смерти. Империи не осталось ни следа, а Се Лянь прогнал его — считается ли это освобождением от клятвы? Он помотал головой, поймал языком снежинку. Это малодушие — желать освобождения от принесенных клятв. Когда-то Синь верил, что ничего более священного в его жизни не будет. А теперь… Теперь он пьет из одного кувшина с ворами, юнъаньскими наемниками и… ему некуда больше пойти. За полгода они стали домом — тем домом, который он не надеялся обрести. А что каких-то три года назад они были по разные стороны — то было и прошло. Он теперь сам наемник — и будет с тем, кто заплатит. Синь опустился на заснеженное крыльцо и плотнее запахнул плащ. Предатель ли он теперь? Перед теми, кто умер, сражаясь? Перед Сяньлэ, которого больше нет? Перед Се Лянем? Перед собственным отцом? Его учили держать в руках оружие, сражаться и умереть, если будет необходимо. Никто не объяснял, как жить, если не осталось клятв, которым следовать. Как решать, кто друг, а кто враг — если больше не осталось тех, кому нужно хранить верность… Он приходит в себя нескоро — тело промерзло до костей, а пальцы отказывались гнуться. Пришлось вернуться в тепло. Хозяин уже убрал кувшины со стола и черепки с пола, в общей зале не горел свет. Только одна лампада коптила на лестнице. Там стоял и щурился со сна старина Фан. — Вы все-таки поцапались с Ином? — Фэн Синь лишь в ответ качнул головой. Утро выдалось серым с похмельным. Чэн и Ин были особенно тихи и задумчивы. Им предстояло перейти Циньлин — с сытой зимовкой было покончено. Впереди вместо редких темных тварей на заснеженных отрогах ждала очередная война на юге. На южном склоне уже не было снега — трава пробивалась через грязь обочины. Вместе с белым, как лепестки вишен, снегом пропали и неудобные мысли. Впереди был бой, а перед ним дорога и вечные теплые постоялые дворы. Один князь подставил другого, и теперь они делили границу, проходившую по гористой местности. Жалкий клочок земли и две смотровые башни. Такие, что не могут вместить больше двух десятков защитников. Каменная банка, ловушка, из которой не выбраться. И Фэн Синь мог поклясться, что когда они подходили к своей будущей клетке, на верхушке противоположной башни мелькнула белая тень.