Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Была ночь, на стене их оставалось только трое. Синь завернулся в плащ — был его черед спать. Дежурил Чао. Лину с его раной в животе оставалось уже недолго. Он о чем-то хрипло попросил сидевшего рядом Чао. Внезапно ночную темноту прорезал трескучий свист. Заплакала старая цзы. Синь обернулся: это Чао фальшивил и попадал пальцами мимо отверстий — от чего раздавался задушенный свист, похожий на всегдашний скрипучий смех Лина. Тот, впрочем, перестал смеяться своим и Ина дурацким шуткам сразу, как они пришли в это грёбаное ущелье. Лин подпевал своим хриплым голосом — это было больше похоже на стоны или плач. Шипела флейта, скрипел из последних сил голос, но мотив все еще был узнаваем. Старая песня, которую знает любой босоногий попрошайка в Поднебесной, даже Синю приходилось её петь когда-то. Песня о доме, в который нет возврата. О тех дорогах, что пройдены и забыты. О тех дорогах, что ещё лягут впереди, но никогда не приведут назад. Нельзя вернуть ушедшее, нужно продолжать идти — и там впереди будет другой дом, для новых, более совершенных нас… Они пели это вдвоём с Се Лянем, под аккомпанемент старого бубна и хлопки сердобольных старух. Это были первые дни после ухода Му Цина, первые деньги, заработанные презренным уличным лицедейством. Чао и Фан говорили, что Лин был когда-то певцом, а когда пришел к Фану — был уже с замотанной шеей и поломанным голосом. Но флейту неизменно таскал с собой — хотя дыхания, чтобы на ней играть, ему и не хватало. Фан вообще говорил очень мало — но все, что он говорил, имело особую цену. Он словно бы знал все и обо всех, и в то же время берег слова, словно бы каждое стоило дороже человеческой жизни. Фан не вернулся утром. Лин был накрыт плащом с головой — и Синь не стал спрашивать. Внизу раздался гогот — и пошла очередная волна приступа. Два лука, ни одной запасной тетивы и до черта подбранных еще Цзи стрел. Узкая тропа, ведущая к воротам, прекрасно простреливалась, и противник вскоре укрылся за своей частью стены. Это обещал быть долгий, безумно долгий последний день. Чао пошатываясь поднялся — его нога была вывихнута в последней рукопашной схватке, когда они еще надеялись пробиться сквозь поредевший отряд неприятеля и выйти из каменного мешка через единственные оставшиеся ворота. Несмотря на то, что сошедший камнепад ликвидировал возможность вторжения, противник посчитал необходимым перебить весь отряд. Будто бы для войны имело ключевое значение не заполучить контроль над горной дорогой, а количество добытых голов неприятеля. Перед уходом Фан шипел по-кошачьи и кажется даже что-то недовольно бурчал себе под нос. Для того, кто предпочитал лишний раз не открывать рта, это свидетельствовало крайней степени раздражения. Он шел на переговоры, которые не могли пойти хорошо. Синь знал: Фан не хочет терять всех. Раз не вернулся — значит не получилось. Его убили. — Синь, — сказал Чао, — дай мне поспать хоть шичэнь. А после — я прикрою тебе отход. Глупо умирать тут обоим. Синь кивнул на первую часть, но не стал возмущаться касательно второй. Сейчас нужно было экономить и силы, и слова. Первым погиб Чэн. Синь прикрывал его со спины, когда тот рванулся слишком далеко вперед. Два коротких меча плясали в руках, но на пару мгновений Синь отвлекся, вспоминая, как косила юнъаньцев двуручная сабля в полчжан длиной. Чэна окружили. Синь пробивался вперед — но не успел. Против Чэн не справился, они кружили вокруг, и слишком велик был шанс попасть в своего. Му Цину никто никогда не мог так просто зайти за спину. То ли глаза были на затылке, то ли размашистые движения чжаньмадао не позволяли, то ли Фэн Синь тогда справлялся лучше со своей задачей. Чэн пошатнулся и рухнул на колени. А потом… Фэн Синь с отчаянным криком выпустил несколько стрел и все равно опоздал. Отсеченная голова покатилась из-под ног нападавших. Стрелы поразили двоих, а третьего зарубил подлетевший Чао. В тот вечер они допили последнюю фляжку вина на двоих — и ни о чем не говорили. Вторым был Цзи. У Синя тогда кончались стрелы — и Цзи рассмеялся и предложил достать с поля боя. Синь подумал, что это шутка — а Цзи, этот высоченный и до смешного тощий мужик с абсолютно лысой головой — взаправду взял и пошел. В общем-то, Синь спустился следом и был готов закрыть собой. Но получилось иначе. Цзи собрал много и уже вернулся к воротам. Они готовили открывать, когда лучники с другой стороны. Цзи успел отдать мешок, а потом пошатнулся и рухнул в руки враз отупевшего Фэн Синя. Если бы не Ин, с воплем сиганувший со стены и прикрывший их щитом, то оба бы превратились в решето. В четыре руки Цзи удалось затащить за ворота, но одна из стрел задела легкое. Без нормального целителя нечего было и думать залатать такую рану. Цзи ухмыльнулся в последний раз — и кивнул Фану. Тот молча воткнул свой нож раненому в сердце. Третьим умер Ин. Это была последняя вылазка за стену — в тот день сошел камнепад, и стало не до глупых сражений. Отряд оказался отрезан от своих. Ин прикрывал Синю спину — они снова воровали стрелы у мертвых. Словно чувствовали, что скоро им останется только отстреливаться. Они уже уходили с добычей, к стрелам, летящим с противоположной стороны. Они были готовы, но не к атаке из ворот. Слишком далеко зашел Ин, и Синь не успел перегруппироваться и подсобить. Они бежали беспорядочно к своим. Ин, раненный в плечо, упрямо тащил стрелы. — Брось, — орал Синь, застыв у ворот. — Брось и беги! Но Ин не стал. И его настигли и зарубили в пятидесяти шагах от истошно вопящего и отстреливающегося Синя. Собранные стрелы он все же смог прихватить — Чао отогнал неприятеля. Но тело Ина так и осталось под стеной. Пустые глаза смотрели в небо без выражения. Теперь ему точно стало все равно и на Юнъань, и на Сяньлэ. Тем вечером Лин показал рану в животе Фану, и стало понятно, что тот тоже не жилец. То ли яд, то ли иная хворь глодала его последние дни. Лин больше не мог держать меч. Чао сносно стрелял, и лук Ина достался ему в тот день, когда сошел камнепад. Обещанный провиант и подкрепление не прибыли. Их ждали еще за три дня до — но теперь закралось подозрение, что отправлять их исходно никто и не планировал. Фан был мрачен, мрачнее чем после последних двух смертей. Он не плакал ни над кем из них, но в тот вечер пошел в первый раз вести переговоры. И ему отказали — отказали даже в разговоре. Прорубиться сквозь вражеский строй они и не думали. Был только один вариант — уйти через завалы. И Фан отправился в потемках проверять, но до рассвета не вернулся обратно и не дал знака. Чао спал, его нога была просто вывихнута — но из-за этого пустяка они оба перекрасно знали, тот не сможет перейти каменные гряды. Нужно было выбирать: погибать тут обоим или, как и говорил Чао, уйти одному. Тетива лука Ина совсем истрепалась — еще пара стрел, и она порвется. И у них на двоих останется только Фэнцзы. Солнце медленно ползло к закату, на противоположной стороне ущелья началось движение. Синь тронул Чао за плечо. Тот проснулся мгновенно и прильнул к соседней амбразуре. — Они попытаются нас выкурить отсюда. Синь, оставь мне лук и уходи. «Нет, так не пойдет!» — хотелось орать Синю, но это было глупо. Их осталось двое, а Чао обречен… — Я знаю, Синь, я знаю. — он сощурился и посмотрел на солнце. — Мы брали штурмом Цинтай во время войны. Тогда, кажется, была всё же осень. Моих солдат вместе со мной отрезали от подкрепления. Зажали в каменном кармане — и мы умирали по одному, пока наконец последний не обратился ко мне. Просил уходить и принять это — как благодарность за все годы, проведенные бок о бок. Я тянул до последнего со своим отступлением — и из-за этого отряд подкрепления не смог вовремя нас найти. Выйди я раньше, как знать… — Ты служил? — В маленьком княжестве в Сычуани. Больше пяти лет. А после этой истории не смог больше. Моя глупость и неуменье мыслить правильно погубила моих же людей. Здесь, сражаясь рядом с Фаном, я всегда думал, что он никогда не допустит, чтобы мы умирали как крысы в каменном мешке. Но зря. — Здесь не то же… — Почем ты знаешь? Они хотят нас вырезать. Это не имеет смысла, если исходить из того, что мы знаем. Или мы чего-то не учитываем. В любом случае, мы еще должны объясниться перед теми, кто нас нанял. Синь поджал губы. С его точки зрения, оставить Чао с луком Ина было равносильно тому, чтобы самому его заколоть. — Тетива прохудилась совсем. — Чао принял оружие и тоже прикоснулся пальцем. — Действительно. Тогда оставь мне свой. — Он сказал это так просто. Свое оружие берегли все из отряда, оно хранило память о прошлом. Худом ли, добром ли — но том, что привело их всех сюда. Даже вещи мертвых они очень неохотно использовали — ни Синь, ни тем более Лин так и не смогли заставить себя взяться за лук Ина. А тут — расстаться с Фэнцзы? Последней памятью отца, единственным осколком старой жизни в Сяньлэ? Фэн Синь сжал кулак. Он - сын гвардейского офицера, и не ему бросать свое наследство ради какого-то дезертира из Сычуани. Его честь… Да осталось ли от нее хоть что-то? Разве не бродили они два с лишним года бок о бок? Разве есть смысл помнить сейчас о такой глупости… Вчера он рыдал, наблюдая, как вороны выклевывают глаза Ину — тому самому, что проклинал принца Сяньлэ — тому самому, что умер за самого Синя. Что проку от отцовской фамилии и гордости теперь? Он бросил наследного принца. Он назвал товарищами бродяг, воров, убийц и дезертиров. Кем теперь ему самому быть? Предателем родины или предателем собственных друзей. Засвистели стрелы в сгущающихся сумерках. Синь протянул Чао лук и все запасы разномастных стрел. — Я уйду, как ты говоришь. Постарайся продать подороже свою жизнь. — Он повернулся спиной. — Подожди, не так принято прощаться. Когда-то, когда я был еще офицером и смотрел в глаза своим подчиненным без стыда, меня звали Хай Чао. — Он поднялся на ноги, боком прижавшись к амбразуре. — Скажи мне, как звать тебя, Синь? — Я отдаю тебе последнюю память об отце и доме. Нет смысла больше носить их имя. Значит теперь просто: Синь. — Тогда прощай, Синь. — Прощай, Хай Чао, — эхом отозвался беглец. Завалы были высоки, за спиной у стены гремела сталь и раздавался свист. Синь поспешил в неверном свете вперед.

***

Путь ночью по свеженападавшим каменным глыбам был самоубийственным. Сердце екало и проваливалось в груди каждый раз, когда камень срывался из-под ноги или совсем близко оказывался обрыв. Синю приходилось хвататься руками за каменные глыбы и использовать меч вместо палки. Когда забрезжил рассвет, он свалился без сил под огромный валун — ему удалось перевалить три крупных завала, перегораживавших поперёк ущелье. Но сколько их еще впереди? Когда он открыл глаза, солнце уже клонилось к западу. Тень сместилась, и шею немилосердно пекло. Он не полез на гребень, а продолжил путь по камням. Огромные валуны иногда сменялись сыпучей породой поменьше. Камни ехали под ногами. Пот лил градом, а воды оставалось на дне фляги. До ручья на дне ущелья сейчас не достать. Навалившаяся ночь принесла облегчение. Прислушавшись, Фэн Синь уверился, что за ним никто пока не следует. Нужно продолжать идти. Нужно… нога срывается с камня, локоть пронзает болью. Пришлось сесть отдышаться. Впереди огромная каменная глыба. Такая — что обойти можно только с одной стороны. Звезды, бессмертные вечные звезды освещали путь по вертким камням. Фэн Синь задрал голову, гадая, стоит ли продолжать путь в их неверном свете. Он всё-таки рискнул, но на вершине замер, уперевшись рукой в громадную глыбу. С той стороны взошла луна, и в десятке чжанов практически вертикального спуска блеснуло что-то. Напрягши глаза, Фэн Синь уверился, что это доспехи сорвавшегося вниз человека. Дыхание сбилось, и сыпуха из-под сапог потекла с отвеса. Фэн Синь скатился обратно. Дальше не было каменных гряд — только последний ровный язык каменного крошева. Что же, он дождется утра и попробует снова. А человек внизу… что же, теперь он точно знает, почему Фан не вернулся обратно.