Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Нам с тобой казалось, что мы будем жить всегда

И цыганкам разрешали по руке своей гадать

Их невнятный шёпот принимали не всерьёз

Но из этих предсказаний слишком многое сбылось

Кто сгорел, сражаясь, на непризнанной войне

Кто воздвиг свой храм из камня, но дороги к храму нет

Кто ловил свет радуг на стеклянных кораблях

Кто достиг своей вершины, потерявшись в облаках

Двум смертям не бывать!

От одной не сбежать!

Сколько гроз мы сорвали с небес

Столько слёз мы сдержали в себе

Сколько звёзд мы зажгли в темноте

Но мираж исчез — это были блики солнца на воде!

Улицы очередного чужого города были негостеприимны. Достиг ли он Сяньлэ? Пыль везде одинаковая, камни на дорогах и сами по себе бесконечные дороги — такие безжалостные и к ногам, и к сапогам. Синь рухнул у чьего-то порога. Колени едва гнулись от бесконечного количества пройденных ли и убийственной жары. Он едва уже помнил собственное имя. Зато в голове поселилось до черта чужих лиц и голосов. Они приходили и уходили, шипели ему что-то невнятное, грозили. Их головы хрипели, головы отлетали прочь, а глаза клевали вороны. Иногда все застилала звездная сеть и слепила ярким лучом луна. Синь грезил днем о звездах, а ночью о солнечном свете. Дни перестали существовать. Чао спрашивал словно в бреду, как его зовут, а Синь не помнил уже даже и то, что он Синь. Те, кто послал их на смерть, сами спровоцировали камнепад — а после него заключили мир. Им не было дела до тех, кто оказался брошен в крепости. И за зверства противоположной стороны они не стали отвечать. У Фана при себе был кошель с задатком, полученный перед последним заданием. Его и полупустую флягу пришлось снять с трупа. Иначе — не выжить. Перед глазами мелькала гладкая лысина Цзи, под мышками едва ощущалось легкое прикосновение его пальцев. Этот фокусник мог вытащить, не попавшись, даже тяжелый кошель с золотом с шеи или меч с пояса. Ножны меча разошлись по швам — они не привыкли, чтобы их использовали как палку для ходьбы. А кошель — что же, Синь ссыпал на дно пустого колчана, а поверх напихал тряпья. Потом на всякий перевесил из-за спины на грудь. От правого сапога уже совсем отлетела подметка. Левый был немногим лучше. Стучаться в дверь он не стал, а присел на пороге и вытащил сначала одну стертую до мяса ногу, а затем другую. Потом сощурился на солнце — то висело высоко и слепило беспощадно. Глаза пересохли давно, еще на убийственных скалах, сгубивших и сапоги, и ножны меча. Когда солнце в прошлый раз светило так же — он отдал последнюю горсть монет за пару маньтоу и ковш воды. По говору селянина невозможно было понять, достиг ли он цели: юг Сяньлэ и сопредельные княжества не отличались… Всю дорогу палящее южное солнце светло в спину. Что же, сегодня, похоже, настал последний привал. Синь сощурился — он был один под этим безжалостным светом. Люди сновавшие вокруг, стук и шум неизвестного города перестали существовать. Здесь на ступеньках он и останется — последний из отряда Фана будет сожжен солнцем. Как обезглавленный Чэн, как истыканный стрелами Цзи, как склеванный вороньем Ин, как заколотый Чао, Лин, как размозживший себе череп о камни Фан… он не знал только, как кончил Чао, Хай Чао из Сычуани… Синь откинулся назад, продолжая глядеть на солнце. В глазах потемнело — вот и конец. Единственное, что хотелось знать — дошел ли он до земли Сяньлэ? Жаль, что не узнать наверняка…

***

Было прохладно, темно и тихо. Если таков Диюй, то на кой демонам так стремиться из него сбегать? Веки впервые за… не жгло огнем — что-то тяжелое и влажное лежало поверх них и… Наверное, это не похоже на смерть. Чья-то рука сняла мокрую повязку со лба и заменила её свежей и восхитительно холодной. Выходит, у него жар? Тогда где он? Это лекарский шатер под стенами Сяньлэ? Откуда-то раздался приглушенный стон, а затем сдавленный протяжный крик и какая-то возня. Значит, тут рядом тяжелораненые. И он тоже? Ему привиделось, что война закончилась, и они проиграли. В самом деле, это не могло быть ничем, кроме горячечного бреда. Немыслимо же, чтобы и Му Цин, и он предали Се Ляня, а потом он взаправду таскался по дорогам Поднебесной в компании воров, дезертиров и убийц. Чтобы делил хлеб и жрал из одного котла с юнъаньцем, чтобы… никого из них больше нет: ни Ина, ни Лина, ни Чэна, ни Цзи, ни Фана, ни Хай Чао. И никогда не было. Он тщетно пытался вспомнить, что было до того, как его свалила болезнь. Он был ранен? У него был бред из-за горячки? Как давно он… Рядом человек — можно спросить. Он попытался открыть рот, но пересохшее горло не издало ни звука. Наверное, они под стенами. Как продвигается сражение — наверняка там, за пределами шатра, у Се Ляня ночной совет, рядом с ним, верно, недовольный Му Цин, которого некому заткнуть, потому что он сам тут прохлаждается вместо того, чтобы… Рука неизвестного поднесла к губам чашку, и Фэн Синь принялся жадно глотать холодную воду. Подавился, немного пролилось на ворот. Как же хорошо… Холодные пальцы прошлись по щеке — он невольно льнул к прикосновениям. — Лучше еще поспать. — Голос был молодой и незнакомый, что не удивительно. Ему не часто приходилось бывать у лекарей — чай не Му Цин. А это, наверное, кто-то из младших помощников. Кто ж их всех упомнит. — Спасибо, — проговорил он с усилием и как-то очень легко опять провалился снова в черноту без сновидений. Сколько прошло времени, сказать было невозможно. Но вокруг опять было темно и тихо. Он пошевелил рукой, а потом потянулся к повязке на глазах. — Не стоит пока, — произнес тот же голос, что и давеча. Значит, парнишку и правда к нему приставили. Наверное, это хорошо — за теми, кто совсем плох, обычно смотрят старики. Ему помогли сесть, а затем к губам прижали миску с супом. От чуть теплого бульона пахло какими-то травами. Как же здорово тот прокатывался по горлу. Совсем не то что стряпня матушки-императрицы. Он тут поперхнулся. Как можно помнить вкус из сна и при этом… — Что же ты! — Воскликнул голос совсем рядом, и тут пробил холодный пот. За ним холила все это время женщина! Бинтовала. Касалась тела. Видела беспомощным… — Болит где-то? — Он сжался в комок и попытался спрятаться под одеялом от нее. Наверное, нужно было сесть, сбросить с глаз повязку и посмотреть страху в лицо — но вместо этого он снова провалился в сон. Следующее пробуждение было более осмысленным. Первое, что он осознал — это что помнит свой сон о падении Сяньлэ и последующих скитаниях намного лучше, чем ход военных действий. В этот раз через повязку пробивался тусклый свет. И первым делом он попробовал сесть. Голова закружилась от резкого движения. Рука подхватила его за плечо, не дав с размаху рухнуть на подушки. Подушки? Откуда в походном лагере такая роскошь? Он поймал руку за запястье. Тонкое, девчачье, вне всякого сомнения, но это уже не так важно. — Как идет война? Какие новости? Наследный принц, он в порядке? — Голос был хриплый и неожиданно громкий. Он испугался сам и напугал свою сиделку — она даже попыталась зажать ему рот, а потом зашипела как змея: — Фэн Синь, война закончилась четыре года назад. Умоляю, тише! Он содрал с глаз повязку и отпрянул прочь от неё. Кровать под кричаще-ярким балдахином, за опущенным пологом угадывалась тесная комната. Женщина перед ним была в пестром платье с развратно обнаженными руками и…. — Будешь кричать — погубишь нас обоих. — У нее были яро намалеваны глаза и выкрашены в алый губы. Она улыбалась горько и сломанно, от чего казалось, что на губах у нее кровь. — В Юнъани нельзя поминать всуе наследного принца, войну и… даже твое имя. — Кто ты? Почему я здесь? — Он вжался в стену — там, похоже, было окно, потому что из-за балдахина тянуло струйкой свежего воздуха. Она ухмыльнулась и не ответила. Но лицо ее из страдальческого стало собранным и бесстрастным. Он знал её когда-то? Во времена Сяньлэ? Его перекосило. Если она помнила его имя, его лицо и кому он служил, то она должна быть из тех. Женщины пугали его с детства, но действительно животный ужас он испытывал только перед ними: теми девицами, что смели считать себя достойными внимания Се Ляня. Наследный принц либо ничего не знал, либо старательно игнорировал ту охоту, которую на него вели все эти дивы двора Сяньлэ от мала до велика. Их удары Фэн Синь принимал на себя — и только небеса знали, через что он прошел из-за них! — Ишь как ощетинился! Ешь и уходи. Я умею держать язык за зубами. — Она поднялась с края кровати и отбросила полог, на миг обнажив залитую косыми солнечными лучами комнату. Рядом с Фэн Синем остался поднос с супом и хлебом. Он вспомнил всё: и порог, на котором готовился сгореть заживо под палящими лучами солнца, и смерти всех своих товарищей, и как закончилась война: и та, которая с Юнъанью, и та, которая в Ганьсу, и все последующие. Куда идти теперь.? У него нет ни гроша за душой — разве что пустой колчан да меч без ножен. Не кстати вспомнился Му Цин с его дурацкой саблей в цзянкуне — иначе вынимать её было уж слишком несподручно. Вспомнилось вдруг так же, как тот однажды вздумал угрожать женщине оружием. Это было в самом начале войны, когда первые беженцы просочились в столицу и начались беспорядки. Она была не чета всем расфуфыренным девицам двора. Встала и повела за собой толпу. Первая призвала к оружию, единственная из всех тех клуш, достойная быть невестой Се Ляню. Так вот на неё Му Цин обнажил саблю. Не полностью, всего на один чи. И шипел сквозь зубы, что продажным девицам не след открывать рот посреди собрания благородных мужей. Будто бы он что-то понимал в благородстве… А армия Сяньлэ тогда действительно поднялась — мстить за поруганную честь госпожи… да как же её? Фэн принес чашу с супом и увидел вырезанный на подносе цветок. Таких было много в садах, и их звали… — Лань Чан! Долго еще твой жулик прохлаждаться будет? — На дверь обрушился град ударов. — Отпирай немедленно. Ни в жизнь не поверю, что ты за просто так с такой развалиной спать будешь. Ну-ка пусти, я сама с него стрясу! Лань — знакомое имя. Если речь о проститутке, то скорее всего оно от орхидеи. Ему нечем ей платить… остался разве что меч и — он наконец вспомнил. Храбрую девушку, которую сватали за наследного принца, звали госпожа Цзянь, Цзянь Лань. Так же как и гладиолус на подносе. — Угомонись, старая карга! Я говорю, что он заплатит лично мне, значит заплатит. С тобой же рассчитаюсь в конце месяца, как и уговаривались! Дверь открылась и тут же захлопнулась. Фэн Синь высунулся из-под полога и — что же, сразу он её не признал из-за яркой краски на лице. Теперь же, когда от кричащих следов не осталось и следа, не было никаких сомнений. Перед ним госпожа Цзянь. Следуя придворному этикету, он должен был быть одет в парадную форму и кланяться ей не меньше чем в пояс. Да, но те, кто писал эти правила, никогда не думали о том, как блюсти приличия, когда от вашей страны ничего не осталось, а еще когда на тебе чудом есть штаны и рубаха — а сапоги и ножны выглядят так, что уж лучше быть босым и вовсе без оружия. В общем, Фэн Синь поклонился, прижимая руки к груди, как было положено. А потом вспомнил — что под рубахой была одна вещь, которую можно преподнести в качестве платы и… Он выпрямился и рванул рубаху на груди, чтобы добраться до золотого пояса… — О, не стоит. — Выражение её лица было жестким, только губы кривились от презрения. — Карга права: я не сплю задарма. Убирайся отсюда на все четыре стороны. Фэн Синь почувствовал, как застучала в висках кровь. Он не сразу понял намек, а поняв, покраснел со стыда так, что уже не мог ни слова вымолвить в свою защиту. Молча подхватив меч, вышел за дверь, оставив ей на память пару сапог без подметок и бесполезный колчан.