Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Следующие полгода были тяжелыми. Самыми тяжелыми и самыми одинокими во всей его жизни. Он вышел из борделя босиком и отправился прямиком к ростовщику. Тот долго косился на золотой пояс и потрепанные ножны меча, а потом все-таки дал ссуду. Синь застыл на пороге, глядя на увесистый кошель в своей руке — и не нашел сил пережить еще одно унижение в борделе. Она просила только убираться поскорее. Что же. На все воля неба. Солнце его не сожгло, значит, он умрет другою смертью. К чему жизнь, если он предал и бросил всех, кто хоть что-то значил и… на кой ему тогда эти деньги? В общем-то, решение было простым и понятным. Доковылять босиком до ближайшего лесочка и там — если полоснуть мечом по горлу, то долго мучиться не придется. В общем-то, сбитые ноги его подвели — пришлось присесть на краю канавы, перемотать сползшие портянки, чтобы не так больно было ступать. Рядом с ним остановился крестьянин и посмотрел сочувственно. А потом вынул тыкву с вином из корзины. — Э, брат. Жизнь тебя знатно потрепала. Но ты б хоть сапоги добыл. Меч заложил, я не знаю… с такими-то ногами далеко не уйдешь. У меня при себе ни гроша, но ты хоть выпей… — и Фэн Синь прямо там и приложился. С глотком кислого яблочного вина на него обрушилась вся та реальность, от которой спрятал сон в весеннем доме. Он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Сладкая иллюзия того, что последние четыре года были кошмарным бредом, рассыпалась без следа. Он пил за проигранную войну, за безымянных и забытых товарищей из армии Сяньлэ. Тогда, когда рядом был Се Лянь и был Му Цин, его не заботили остальные. Он держался особняком от прочих потому, что положение было особенным: приближенный принца — личный слуга, защитник и вечный спутник. Другой судьбы и других друзей он не желал и не искал. Но мир оказался шире, чем его учили отцовские товарищи-гвардейцы, и чем он привык думать, следуя всю сознательную жизнь за Се Лянем. Прозрение пришло только вместе с окончательным изгнанием. Тогда неожиданно оказалось, что все вызубренные наизусть правила не стоят ни гроша, когда от твоей страны и твоего принца не осталось ничего. Новая жизнь и новые товарищи — он пил и вспоминал беззаботного Чэна, любителя вина и борделей. Хриплого Лина, который никогда не снимал тряпку с шеи и брезговал проститутками — но любая смазливая подавальщица в трактире не могла избегнуть его пристального внимания. Это он называл «по любви»…. Синь пил за Фана, знавшего все на свете, за ловкого и никогда не умывающего Цзи, за угрюмого, налитого желчью и ненавистью Ина… Ни у одного из них не будет могилы. Они жили войной, питались ею и пьянели от её вина. И война их забрала себе. Может, их ждет другая жизнь, более спокойная и более счастливая, если они покинули эту без сожалений. Тыква опустела, а Фэн Синь понял, что его горе не утолено. И пошел искать ещё вина. В первой таверне ему не дали переступить порог, несмотря на то, что у него были деньги. Во второй, поменьше — произошло то же самое. Но в третьем месте повезло: в темном кабаке с земляным полом никто не спрашивал, откуда и куда ты держишь путь. Тут наливали и посетителям без сапог, и без штанов — было б чем платить. С первым кувшином дешевой яблочной кислятины Синь упал локтями на стол, а из глаз потекли слезы. Он остался один на один с одиночеством — тем самым, от которого два с лишним года назад его спасли Чэн, Чао и остальные. Он разбил пустой кувшин о стену и взялся за следующий. Их больше нет. Тех, кто заменил ему никогда не существовавшую семью. Куда теперь идти? И зачем… он хотел добраться до земель Сяньлэ и умереть здесь. Что же. Он добрался — теперь он заливается вином вместо того, чтобы исполнить то, что хотел. Зачем тянуть? Фэн Синь выхватил меч. Сосед недовольно покосился на него и чуть сдвинулся по лавке. А на плечи легли две пары тяжелых рук. — Если собираешься дебоширить — то проваливай отсюда. — Фэн Синь грустно вздохнул и не стал сопротивляться. Следом за ним из кабака вылетел и его кошель, а вот ножны так остались лежать под лавкой. Деньги валялись в пыли — там оставалось еще прилично. Фэн Синь повернулся к ним спиной, решив, что так правильнее, раз он не собирается больше жить. А потом замер. У него оставался еще один долг. И последний человек, кто помнил его. Он — сын гвардейского офицера, и через какую бы грязь он не прошел, что бы не потерял на этом пути — честь имени не пустой звук. А он задолжал. Задолжал той женщине деньги за помощь и последнее прощание. Был уже поздний вечер, ставни и двери большинства домов были заперты. Он шел на неверных ногах, приходилось опираться на обнаженный меч. Тот самый порог нашелся с трудом — и нисколько не смущаясь тому, что это бордель, Фэн Синь уселся на пороге. Чернильные тени становились все толще, когда небо окончательно посерело, над головой раздался смешок. — Я же сказала уходить. И откуда у бродяги без сапог деньги на выпивку? За твои ножны так не надраться… — Фэн Синь поднял глаза. От её лица в свете дальних окон можно было различить только неестественно яркие пятна губ и глаз. Это было не то лицо старой аристократки Сяньлэ, которое он запомнил с утра. Рабочая маска — грубая и пестрая. Дешевая проститутка, грубая, умеющая только пить вино, ругаться и раздвигать ноги. Так зачем он к ней пришел. — Я хотел отблагодарить за помощь. — Фэн Синь прислонил меч к порогу и полез за пазуху за кошелем. — Откуда? — Руки даже не протянула. В темноте из-за толстого слоя белил она казалась призраком. — Я ухожу. Ухожу навсегда и хотел проститься. Больше не к кому пойти. Хотел чтобы… ты знала. — она склонила голову на бок. Почему-то от нее не хотелось шарахаться. Возможно, в ней слишком много от Се Ляня. — Пойдешь и сдохнешь в канаве как собака? Трус. — Я потерял всех своих товарищей. — Фэн Синь помолчал, вспомнилась белая фигура, преследовавшая его со времен изгнания. — Это я привел их к смерти. И больше не желаю быть причиной… — Трус, как есть трус. Пока живой — борешься. А как наложишь на себя руки — проиграешь. Фэн Синь повесил голову. Чтобы продолжать жить, нужно что-то делать. А все, что он умеет — это война. И туда он больше не вернется. Чтобы не подвести никого из тех, кто будет биться рядом. Что же теперь? Разбивать камни на груди и…. — Откуда эти деньги? Разбой? Угрозы? — Фэн Синь встряхнул головой. О чем она? Причем тут… ах да. — Я… я продал золотой пояс. — Она рассмеялась в ответ коротко и не весело, а потом отвернулась. Тут Фэн Синь осознал собственную глупость. Нет, не так даже. Что он не должен был этого говорить, а уж тем более делать. Потому что не имел права. Права продавать или закладывать, а уж тем более откупаться от неё поясом. Тот принадлежал ей, невесте принца, более чем ему. Жгучий стыд и горечь разлились в сердце. Он должен исправить то, что сделал… — Я не возьму этих денег. — Голос Цзянь Лань звучал жестко и зло. — А теперь — иди и умри как хочешь, — и дверь за ней закрылась. Что же. Он исправит… он все исправит и… ростовщик, естественно, не открыл ставни ночью, а его соседи спустили собак. Впрочем, оставшегося после попойки все равно бы не хватило, чтобы вернуть залог даже без учета процентов. Фэн Синь сжал кулаки. Собаки погавкали и отстали, а он побрел в сторону леса, куда изначально и собирался. Луна была теперь тощая, видно плохо. Он часто спотыкался. Было все еще тепло — ранняя осень на юге мало отличалась от лета. Синь сел под первое попавшееся дерево и принялся ощупывать лезвие меча. Затупилось, местами есть выщерблины. Чтобы полоснуть по горлу, придется сильно замахиваться. Неудобно. Упереть рукоятью в землю? Рухнуть сверху, чтобы сразу всем весом… и он принялся вкапывать рукоять между корнями дерева. Земля была сухая, под напором пальцев и лезвия она неохотно сдавалась и крошилась в мелкую пыль. А в пыль ничего не закопаешь… Он все-таки на чистом упрямстве вырыл впотьмах яму на всю длину рукояти, воткнул и притоптал пяткой гарду. Меч покосился, лезвие укоризненно сверкнуло. Никуда это не годится. Синь снова сел спиной к дереву. Хмель практически выветрился, и стало как-то глупо. Если собирался помереть — зачем пошел закладывать пояс. Если собирался отдавать долги, почему пошел пропивать ссуду? Наворотить такую глупость всего за один день — а как оправдываться, если… Он вытащил кошель и пересчитал оставшиеся монеты. Сапоги, новые ножны и плащ. Возможно, останет на неделю-другую путешествия. А в топях Длинной реки всегда найдутся гули, донимающие соседние деревни. Так говорил Чэн, когда ворчал, что не стоит переться в Ганьчжоу, особенно в самую жару, чтобы прокормиться… Когда начались зимние дожди, Синя уже тошнило от бесконечной воды со всех сторон. И от гулей — их лапы и склизкие морды снились чуть ли не каждую ночь. Он решил: купит коня и отправится на север. На склонах Циньлина много нечисти, особенно зимой. Здесь в трактирах неплохо знали бродягу Фана с сотоварищами, а пара девчонок вспоминала Чао и Лина. Фэн Синь лишь грустно улыбался и отшатывался от них. Его жалели. Пара проходящих той же дорогой коллег по цеху предложила взять к себе. Фана уважали, как и его людей. Фэн Синь только качал головой. Примкнув к Фану, он пошел тогда на сделку с совестью. Ему было некуда идти, и он решил, что все лучше, чем быть одному. А потом — фигура в белом на горном перевале. И долгий путь вниз — когда он практически ухитрился забыть, кто он такой. Недостойный сын своего отца, выгнанный со службы, примкнувший к ворам и дезертирам, решил — от стыда и по собственной глупости — отбросить славное отцовское имя. А потом чуть не наложил на себя руки, потому что жить больше оказалось не за чем. Таких ошибок он не повторит. Теперь он назывался в трактирах так, как его нарекли при рождении, и не сгибал спины, стараясь укрыться от чужих взглядов. А те, кто был охоч до слухов и сплетен, довольно быстро растрепали уже забытые истории про никчемного принца и его первого прихвостня и подпевалу. Но ни один из них не смел сказать что-то в лицо. Фэн Синь не знал ни минуты покоя за эти полгода. Прошел ногами и проехал больше, чем за последние два года с Фаном. Резал чудовищ, а потом валился с ног в ближайшую канаву. Просыпался — и шел на встречу со следующим. Только спустя полгода он поднял наконец голову, чтобы взглянуть на юг, где сияло солнце. Зима заканчивалась, уже через пару месяцев зацветут вишни и… он ждал их каждый год, где бы не оказался — всегда по весне искал глазами деревце. Если каждый год цветут вишни, значит, все возвращается туда, откуда началось, правда?