Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Был поздний вечер, но сегодня она никого не ждала. В комнате наконец-то было чисто и пусто, а проклятая розовая вонь окончательно выветрилась. Лань Чан облокотилась локтем о стол. Хороший чай, новый чайник ― пусть и не чета старому, разбитому давеча… она улыбнулась. Весь вчерашний вечер она провела в глупой тревоге ― словно бы произошло что-то страшное, что-то, чего нельзя исправить. До того, на протяжении нескольких лет ей удавалось встречать Фэн Синя так, чтобы тот не пересекался с прочими. Она смеялась над собой, как и старуха-управляющая: продаешься за деньги, а как доходит дело до него ― так сразу хочется быть чистой… Она тряслась всю ночь, гадая, вернется ли он еще когда-нибудь. Вот тут-то Лань Чан и поняла, во что вляпалась. Вляпалась, как последняя дурочка из тех придворных клуш, что вечно вздыхали за спиной наследного принца ― тех самых, кого ненавидел и боялся до дрожи Фэн Синь. Она заигралась в благородную госпожу Цзянь, в павшую, но не сдавшуюся аристократку. Ту, которая и в грязи остается собой. Ха! Легко играть такое перед глупым дураком, которому неведомо, зачем люди ходят к женщинам из борделя. Ну или по крайней мере не интересно. Но слепым быть бесконечно нельзя ― даже такому праведному дураку! Она вдавливала ногти в ладонь, чтобы не реветь в голос, но слезы все равно текли. Оказывается, последние годы она крепко держалась за эту иллюзию. За воспоминания о прошлой жизни ― о том, каково быть прекрасной госпожой Цзянь, первой красавицей Сяньлэ, достаточно добродетельной, знатной и образованной, чтобы быть нареченной наследного принца. Полумесяцы от ногтей были заметны на ладонях утром, точно так же как и краснота у уголков глаз. Она не собиралась никого видеть в этот день. Старуха хмыкнула прошлым вечером на просьбу не провожать никого наверх и глянула искоса, будто бы что-то знала. Больших усилий стоило с утра собрать себя. Но назвалась благородной госпожой ― так плачь как госпожа: при полном уборе и в благопристойной позе. Пусть родня гордится тобой! Даже тут, на самом дне жизни, нашелся человек, способный напомнить ей о том, кем она была. Нет ― кем она пыталась перестать быть. Она ― дочь князя Цзянь. Человека гордого и влиятельного ― того, кто мог крутить праздным и отупевшим от роскоши двором династии Се как ему вздумается. Военные, гражданские дела ― так или иначе вмешательства в них сходили отцу с рук всегда. Пока не началась юнъаньская засуха. Её учили, что есть две пользы, о которых нужно печься: честь семьи Цзянь и благо династии Се. И она была послушна, ровно настолько, чтобы зваться невестой принца и ждать, пока тот наиграется праведного даоса, умна в достаточной мере, чтобы понимать интриги отца, но не вовлекаться в них самой. Она не знала горя. Теперь же ― отец в могиле, так же все её братья. От семьи Цзянь осталась только она: цепляющаяся за всякую возможность выжить ― но в конечном итоге белоручка, не приспособленная к жизни, годилась только в бордель. Цзянь Лань налила себе ещё чаю. Когда-то их род славился ратными подвигами ― за то и получил фамилию Цзянь. Но уже при деде старая традиция учить ратному делу всех детей семьи была забыта. От меча остался только гладиолус ― а тот превратился в горький аир. Утром она сидела и пыталась пить чай, но зубы стучали о край чашки. Она боялась ― боялась, что Фэн Синь не придет и нарушит обещание; боялась, что он придет и бросит ей в лицо свое разочарование. Вмятины от ногтей налились красным ― скоро из ладоней потечет кровь. Цзянь Лань никогда не думала, что такая тривиальная глупость заставит её плакать ночами. Что проку в таком положении, как она сейчас ― мечтать о том, стыдно сказать, чтобы кто-то преданно смотрел в глаза и изредка держал под локоть? Смешно… Было бы смешно, если бы не было правдой. А потом он пришел. Просто толкнул дверь и вошел ― безо всяких сомнений и причитаний. Сколько Цзянь Лань ни поглядывала украдкой, но не понимала, почему он так медлит. Почему тянет, вместо того чтобы рубить с плеча. Она опустила глаза: будь что будет! Ни молить, ни плакать она не станет. Так ведь делают благородные барышни ― за какую Фэн Синь её держит. Пусть спектакль будет сыгран до конца. Потом он достал золотой пояс и залопотал про Се Ляня ― тут она не выдержала и сдерживаемый плач прорвался смехом. Телохранитель наследного принца отдает последние долги и больше в его визитах нет нужды. Больше она его не увидит… Ну вот и конец всем глупостям. Цзянь Лань подлила себе еще чаю и погладила рукой пояс. Чудесные, нигде не виданные цветы. Такие золотые пояса делали только ювелиры столицы Сяньлэ ― но их даже там нельзя было купить ни за какие деньги. А если б можно ― то у Цзянь Лань непременно были бы такие. Отец не мог упустить такую диковинку. На самом деле, не было важно, что именно он оставил. Обещание вернуться грело сердце намного сильнее. Он придет снова ― она будет ждать ― заваривать чай по вечерам, отмывать удушливый запах цветочного масла… Она повязала золотое украшение. Что же, пусть теперь будет так. Хотел отдать ― самое ценное, что имел, память о старом хозяине, прошлой безоблачной жизни… вещь, о которой не смел мечтать никто, кроме обласканных исключительной милостью правящего дома Се. Такая вещь из таких рук стоила дорого. Дороже, чем заслуживала любая благородная девица столицы Сяньлэ. Она была счастлива ― но это было другой стороной той же монеты, что и давешнее отчаяние. Она не чувствовала себя теперь глупой и беспомощной ― пара слов и искреннее беспокойство в лице напротив подарили уверенность и покой. Он вернется, они будут сидеть точно так же. Наверное, в следующий раз, когда Фэн Синь приедет, уже закончится сезон дождей и расцветут сады за городом. Можно будет прийти туда вдвоем ― шагать рядом, рассуждая об иной жизни, которая когда-то была возможна. Чувствовать свою руку в чужой ― большой и тяжелой. Её братья не умели обращаться с мечом, и когда кто-то из них брал под руку, это ощущалось совсем не так. Она словно вернулась на пару поколений назад, к бурному прошлому прославленной ратными победами семьи Цзянь. Ей нравились когда-то истории о тех временах ― сейчас она ощущала себя их героиней… Рука, держащая под локоть; рука, прижимающая к себе за талию… Дальше этого она запрещала себе заходить даже в мыслях. Так она могла продолжать воображать себя прекрасной госпожой, за которой ухаживают по всем правилам приличия. Кивать, улыбаться и делать милые глупости вроде мимолетных прикосновений пальцами к чужому запястью… но не сметь даже думать о том, какого это ― отдаваться ему. Это бы уравняло его с другими и положило бы конец игре. Он стал бы обычным клиентом, а она ― всего навсего шлюхой из захолустного борделя. Держать дистанцию, сохранять границу… Мимолетный интерес к тому, насколько он мог быть хорош, не стоил потери того, что у них было сейчас. Чем думать о таком ― лучше сочинять маршрут прогулки и вспоминать беззаботные истории прошлого, которыми можно было бы поделиться при встрече. Однажды, когда она вспомнила старую песню о подвигах наследного принца и спела кусочек ― Фэн Синь так смотрел… Словно в мире нет ничего прекраснее, ценнее и хрупче, чем она. Госпожа Цзянь Лань в далекие незапятнанные годы бы рискнула предположить, что так выглядит влюблённость, и зарделась бы, отказываясь признавать, насколько ей это льстит. Любая шлюха из борделя мадам Лянь сказала бы, что это повод содрать побольше за ночь. А вот Лань Чан не смеет верить тому, что это счастье продлится долго, но будет цепляться за него до последнего. Лишь бы эти глаза остались подольше в её жизни. Лишь бы Фэн Синь из своих ратных приключений каждый раз возвращался обратно к ней. Лань Чан провела руками по золотому поясу ― тонкое плетение золотых цветов холодило кожу и слегка царапало ладонь. Её иллюзии ― не сон, она не проснется завтра поутру посреди дешевой розовой вони, чтобы узнать и поверить, что больше не увидит Фэн Синя. Нет, ей не просто дали обещание ― но еще и подкрепили таким подарком, какими не разбрасываются, особенно люди склада Фэн Синя. Она была счастлива сейчас, и за это самое счастье собиралась цепляться любой ценой. Он оставляет так мало серебра… это значит, что уже завтра нужно будет работать. Преодолеть контраст того мира, который он приносил с собой, и того, в котором она привыкла выживать. Но это только завтра. А пока ― есть целая ночь на грезы о прекрасной и чистой любви.