Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Об пол полетела посуда. Осколки цветного стекла разлетелись по всему ковру. Лань Чан скомкала собственные юбки в гневе, но собственные деньги нужно отрабатывать. Она дернула пояс. Пьяных дебоширов проще успокоить делом, раз уж нельзя прогнать прочь. Воняло от него мерзко ― и масло не перебивало эту вонь. Стиснутые зубы пришлось разжать усилием воли. Это ― работа. Улыбнуться и быстро распускать пояса, избавляясь от слоев одежд. Если не поторопиться, то от тонких тканей не останется ничего. Вонь ― смесь розы с чем-то еще более приторным ― просачивалась везде. Липкие жесткие пальцы, цеплявшиеся за её бока, оставляли пятна. Мерзко. Отмываться придется долго. Старуха опять будет жаловаться на то, сколько горячей воды она тратит. Треснула ткань. Лань Чан почувствовала, как против воли напрягается челюсть. Сволочь. Она отстранилась ― стряхнула с плеч последний слой и шагнула к постели. Под ногами хрустнуло, в стопу впились осколки. Опустившись на постель, она не стала проверять рану и откинулась на подушки. Чихать. Под подкованными ботинками хрустели осколки, наверняка вместе со стеклянным крошевом остаются грязные следы. Их придется отмывать. Скотина. И даже не подумал скинуть обувь, прежде чем навалиться на неё сверху и… Пятку чуть саднило. На остальное было в целом чихать. Только вот по щекам зачем-то текли слезы. Глупая ― как долго ты ещё сможешь так? Думать об одном, ждать другого, делать третье, а надеяться… Надеяться ― уже ни на что. Этому козлу нравилось: слезы, текущие по щекам, и деланные стоны. Ну, значит он заплатит вдвойне. А старуха не узнает. Ей ни учжу лишнего не перепадет. За то, что посмела спустя два месяца снова пустить наверх этого неотесанного мужика, несмотря на все договоренности. Цзянь Лань развела колени шире и изогнула поясницу. Он разнес тут все и в прошлый раз. Нажрался с кем-то внизу и начал крушить что попало. Даже конторке старухи досталось. Но, видать, выплатил ей прилично, раз уж пропустила. Сука. Двуличная, продажная сука ― клялась ведь, что и ноги его тут не будет. Долго он не продержался. Скатился с неё и разлегся рядом, закинув руки за голову, отчего завоняло потом и маслом еще сильнее, чем до того. Лань Чан отвернулась. ― Что, спуталась с благородным, так нос воротишь? ― он ухмыльнулся. Оказалось, что не так уж он и пьян, коль способен языком ворочать. ― Думаешь, ему дело есть до нас и нашей грязи? Тьфу! ― Воняет. ― она не стала поворачиваться. ― Так и от тебя также, шлюха. Жена небось ему не дает, вот он с тоски раз в полгода и приезжает подальше, чтоб тайком да с бабой нормальной… Оно ведь как, женишься на той, что получше, думаешь, что заживешь. А на поверку ― тьфу! Пакость да и только. Он говорил, Лань Чан пропускала мимо ушей и высчитывала, сколько с него содрать: за погром, за грязь, да за разговор задушевный, учитывая конторку старухи и её предательство. ― Я так сам попался, олух. Думал, дочка градоуправителя, значит порядочная баба, завистью все вокруг захлебнуться. А вышло ― тьфу! Папенька то, папенька сё! Попытался я с ней сделать все чин-чином, так она в крик: завернулась в тряпки свои и слезами заливается как дитя малое. Тут в общем до не до чин-чином стало ― настрою никакого. Бросить это дело пришлось. ― Да и всего обиднее ― что все-то у неё на месте и как надо, да и на рожу не уродина. А только попробуй её из этих тряпок вытащить, да трахнуть нормально ― так сразу поскачет к папеньке. Чтоб их, этих благородных! Продал с потрохами девку свою, как в масле сыр катается на мои денюжки, а стоит ей чего прострекотать ― так сразу городской стражей грозит. ― Лань Чан тут вспомнила, что он вообще-то купец и из зажиточных, только вот имя не приходило в голову. Она мало интересовалась чужими делами. ― Раз я её стукнул. Ну, сил уже не было слушать эти вопли. Сказал, мол, долг супружеский пущай сполняет, как положено. Так в окно высунулась ― и ну кричать! ― он грохнул кулаком по кровати, и Лань Чан обернулась. Он лежал, закрыв глаза ― здоровенный мужик с бородой и угловатым лицом. Кулак у него явно был не просто на «стукнуть» ― от одного раза могло и дух вышибить совсем. ― Зятек вопил хлеще неё на следующий день. Стражей городской грозил. А ты знаешь, что такое наша стража? Тьфу! Старики одни ― тот без руки, этот слепой, а третий хромой. Все, кто с войны вернулся, после того как молодежь вся то ли сгинула, то ли посбегала. ― Так побили? ― спросила Лань Чан. Он открыл глаза, поймал её взгляд и ухмыльнулся. ― Стерва ты, но по крайней мере своя. Из той же грязи слепленная, что и мы все. Не то что моя чахотошная. Знал бы ― ни в жизнь не позарился! А теперь влип: даже другую бабу в дом не привести. Сразу вопит ― и к папеньке! ― Лань Чан хмыкнула. Каждый из них норовит душу излить. И этот, и старик градоначальник, коротавший в этом же борделе холодные зимние вечера. ― Не путайся ты с благородным. У него и денег-то на тебя нет, не говоря о прочем. Ты из кожи вон лезешь для него, а он исчезнет не сегодня-завтра. Жена его догадается, куда пропадает, и так возьмется за него, ― Цзянь Лань только прыснула, а потом перекатилась на бок, подложив руку под голову. ― А сам-то чем платить будешь? Чай сам с пустым карманом, а кормишь тут разговорами. ― Сука ты, и жадная к тому же. Старухе твой уже все сполна отдал, а тебе ещё подавай? ― Ты, видать, козлина, слушаешь не тем местом. ― Она села, подбирая под себя ноги и глядя сверху вниз. ― Мои правила я на пороге разъясняю. Все отданное старой ведьме ты просто спустил. Я беру со всех сама. Лань Чан ткнула пальцем в плечо ― с нажимом, до боли. Купец ухмыльнулся и поймал запястье, стиснув покрепче. ― Стерва, ― проговорил он тихо и глухо. Наверное, так в его понимании должна выглядеть нежность ― нисколько не похоже. Лань Чан хихикнула ― и поймала себя на мысли, что сейчас ей намного проще, чем с ним. Потому что сейчас вся желчь свободно выливалась вовне, не скапливаясь внутри. Купец натянул обратно штаны, оправил рубаху. Потом подобрал верхнее платье и плащ. На постель рядом с Лань Чан шлепнулся кожаный кошель. Она откинулась на спину и не стала смотреть ― и так было понятно, что там в разы больше слитков, чем серебра, оставленного Фэн Синем на полгода. И как минимум половина из них ― Лань Чан могла не сомневаться ― золотые. Этого хватит ― и чтобы заменить ковер, и на новый чайный набор, и на… она засмеялась, чувствуя, как смех постепенно переходит в истерику. Так, голая, грязная, посреди разгромленной комнаты с удушающим запахом розового масла, Лань Чан чувствовала себя на своем месте. Грязь в грязи ― и это не ощущается неправильно. Мелочная и расчетливая сука ― не смей врать, что не была такой всегда. Она смеялась, катаясь по кровати. Шпильки больно впивались, но на них тоже чихать. А вот глупой игре пора положить конец ― что толку рядиться в павлиньи перья. Вороной была, вороной и останешься. И хватит голосить по чем зря ― умеешь все равно только каркать. Честь семьи ― ха! Отец безбедно прозябал в столице, кормясь за счет скромной должности чиновника третьего ранга и податей на дорогах своей вотчины. К слову, на западную границу он выезжал всего раз или два на памяти Цзянь Лань ― а её братья-таки и вовсе там не бывали никогда. К чему оборонять границу в Юнъани, коли там царит вечный мир? Цзянь Лань знала историю: после кризиса престолонаследия старая империя раскололась по западному хребту ― и именно предок её рода отстоял тогда пределы новосозданной империи Сяньлэ, за что и был награжден наследным уделом на западной границе, фамилией Цзянь и нехилым количеством денег. Западный хребет был полог, преодолеть его не составляло труда, но у Юнъани никогда не было возможности напасть ― они слишком зависели от торговых договоров с Сяньлэ, где сбывали богатства своих гор. Так из рубежа обороны владения семьи Цзянь стали кормушкой для половины двора. Военное искусство было забыто ― и Цзянь Лань прекрасно знала, что когда придет время братьям делить отцовское место, в ход пойдут отнюдь не мечи, а подкуп и клевета. Она неплохо знала об истории страны и семьи ― но, как выяснилось, слишком мало о том, что происходило здесь и сейчас. Отец должен был первым получить весть о засухе в Юнъани, о толпах беженцев на границе и о начале мятежей. Однако, казенный приказ дал ход делу только после вмешательства наследного принца. Принца… на сколько еще лет притворства и кратких встреч хватит Фэн Синя? Она не сломается, если он пропадет. Да, это сдерет кожу и заставит вывернуться наизнанку, но не уничтожит суть. Она хохотала ― размазывая кровь из пятки по замаранным простыням. А потом резко села. Его хотелось удержать при себе ― кормить чужие мечты о благородной девице, попавшей в беду, о невесте любимца богов и еще о чём угодно. Лишь бы возвращался и смотрел так, как смотрел… так ведь он и будет ― даже если на очевидную грязь напорется, все равно возвращаться станет. Как привязанный. Привязанный… она уже не смеялась, а ревела. Потому что этот глупый мужлан ошибся ― но только в Фэн Сине, не в ней. Тот-то вернется. Чтобы из грязи на свет тащить, чтобы выдуманное, никогда не существовавшее создать ― так как Цзянь в родовом имени давным давно нужно было начать писать и читать иначе. Фэн Синь будет возвращаться ― а что она? Так и продолжит цепляться за него как трава за солнечный свет? И годами тянуть на дно, в свою грязь. Цзянь Лань встала и пошла по осколкам собирать свои разодранные одежды. Ноги ― к черту сегодня. За счет того золота можно пару дней отсидеться. Или принимать всех исключительно в постели ― безо всех этих глупых реверансов с чаем. В конце концов, ходят к ней именно за тем. У двери она задержалась, мельком оценив беспорядок в комнате, и хмыкнула. Нужно заканчивать с глупостями и вымыться в горячей воде ― потому что ей самой нравится так ― под скрежет зубов старухи. Надо возвращаться к себе настоящей. Той, что не стеснялась по указке отца поднимать толпу народного возмущения рассказом о потере девичьей чести ― даром что ни одного юнъаньца в их доме, конечно, не было… до падения города. А старухе нужно докинуть серебра за сегодня. Пусть купец почаще приходит ― и только к ней, раз уж так расщедрился сегодня.

Какая грязь, какая власть

И как приятно в эту грязь упасть,

Послать к чертям манеры и контроль,

Сорвать все маски и быть просто собой…

… И не стоять за ценой