Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Ушёл купец, обливавшийся тошнотворным розовым маслом в тщетных попытках уломать собственную супругу на исполнение долга. За последнюю неделю он был уже трижды и не собирался прекращать. Лань Чан перекатилась на спину. Поясницу неприятно тянуло ― купец усердствовал так, будто пытался в скорейшем времени зачать от молодой супруги наследника. Судя по количеству приносимого им золота каждый раз ― вопрос только в том, в каком качестве он собирается ввести её в свой дом. Повозившись пальцами, она смогла вытащить из влажного нутра хлопковый шарик, пропитанный акациевым отваром . Нужно было отмыться от таких мыслей. И с недельку никого не пускать. Уж золота на это хватит. Старуха пошипела ― но в итоге плюнула на неё. А купцу они даже письмо написали ― с парой дельных советов и не без умысла. Пусть потом злость срывает, а пока справляется со своей женушкой... Не то чтобы она забыла и перестала думать о Фэн Сине совсем. Просто нужно было принять простое решение. Сделать шаг и не дать усомниться: как она прикажет, так и будет. Она, сохранившая авторитет и влияние дочки удельного князя только в глазах этого человека, после станет простой шлюхой из борделя мадам Цзюнь, чей контракт вот-вот выкупят. Выпить чаю с ним, когда в следующий раз приедет. Вернуть золотой пояс. Отречься от наследного принца. Этого должно быть достаточно. Горько ― самой отворачиваться от солнца, но... Она налила себе остывшего чаю и не стала морщиться от горечи перестоявших листьев. Любую служанку её дома за такую оплошность бы избили палками ― а сейчас всё равно. Кроме вот таких мелочей Цзянь Лань мало сейчас отличалась от себя прошлой. Только ровный свет солнца постоянно напоминал, что она может быть лучше, чем была когда-либо в своей жизни. Если бы они встретились раньше, во времена процветания Сяньлэ, она бы посмеялась над Фэн Синем. Им не о чем было бы говорить: он ― преданная собака господина, она ― цветок, вышитый золотом на шёлке. Не о принце же, в самом деле? О нём они и так знали всё, что было нужно: он ― что будет рядом до конца, она ― что заполучит место рядом, чего бы это ни стоило. Послевоенная разруха показала, чего они оба стоят. Из брошеной собаки вышел человек, а цветок цветком остался. Хоть и не золотом на шелке. Вот и вся разница. Если так подумать ― что у собаки, что у человека есть ноги. И они выбирают, куда им идти. Цветок же лишь тянется вверх, пока есть силы, и следует за солнцем, пока то неумолимо совершает свое движение по небосводу... Она хотела жить. В конечном итоге только эту истину она вынесла с собой из разграбленной и захваченной столицы. Отца и братьев ― она слышала потом ― юнъаньцы повесили на городской стене. Она поклялась себе, что продолжит жить ― пусть это будет стоить ей имени, чести и совести. Не то чтобы после стольких лет под одним кровом с такими как батюшка и Цзысянь с Цзычэнем эти слова стоили хоть что-то. Отбросить их и посмотреть правде в глаза было не так уж и плохо. Вся мишура и ложь сгорели вместе с домом. Кожа, кости, острый язык и родинка в уголке глаза ― вот что у неё осталось. И всем этим она распорядилась так, как сочла нужным, и никогда не жалела. С чего бы вдруг отказываться сейчас? Жизнь в доме купца вряд ли будет лучше того, что есть сейчас. Здесь он гость, а она хозяйка. Там ― к ней можно будет относиться как к вещи. С другой стороны, сколько ещё лет она сможет так? Представится ли другой случай уйти на покой? Она встала и подошла к зеркальной пластине на столике. Лицо всё ещё было свежо ― время есть, не стоит торопиться. Время есть, можно тянуть еще с десяток лет. А вот с Фэн Синем нужно будет разобраться, когда он вернется. Рожденный ползать... да что там ползать ― цветок золотом по шелку и ползти не станет. Солнце приходит и уходит, а цветок только молча провожает его с востока на запад. Так больше нельзя. К чему привязывать человека к растению? Он должен уйти. Уйти навсегда для своего же блага. Чтобы не было больше разговоров о прошлом ― чтобы он больше не кормил её историями о столице Сяньлэ и другой, небесной... Они редко даже между собой поминали наследного принца, но он незримо всегда присутствовал между ними. Быть его тенью ― въелось в Фэн Синя крепче, чем что-либо. Цзянь Лань же казалось, что и ей следует выражать почтение. У неё оставалось мало святого, но заслуживший однажды такую преданность ― стоит того. Заслуживший преданность, но оборвавший эти узы, вне всякого сомнения, ради чужого блага. Ей нужно сделать так же. Был единственный прямой разговор об этом. Свежее сливовое вино было сладким и легким, Цзянь Лань чувствовала, что голова становится светлой и пустой. Фэн Синь улыбался ― разгладилась даже легкая морщинка меж бровей и расслабились на столе вечно сжатые руки. Она спросила то, о чем давно размышляла ― еще до войны. ― Так он действительно вознесся? Он был на небесах и... ― Фэн Синь поймал её руку. ― Не только он. Он взял нас с собой, вот только... ― он осторожно погладил ей пальцы, словно раздумывая. ― Я не должен осуждать ― но брать с собой неблагодарную собаку, которая смеет перечить господину, было... Фэн Синь запнулся и словно прикусил язык. Цзянь Лань не стала его ― Он взял с собой меня и слугу. И больше никого родных мест рядом с нами не было. Даже бывшие соученики ― все остались внизу. Думаю, многие из них рассчитывали на такую милость и уж наверняка были б лучше чем... ― он вздохнул и выпил ещё вина. Пил Фэн Синь не так уж часто ― но разговор о принце, похоже, способствовал тяге к вину. И Цзянь Лань поднялась за новым кувшином. ― Только вот знаешь ― Му Цин мог ворчать сколько угодно, но когда грянула война, он заткнулся и спрыгнул вниз без лишних слов. А никто из чиновников небесной столицы, даже тех, что очень сильно рвался под начало принца, пока речь шла о делах небес, не последовал за нами. И никто из монастыря Хуньцзин не дрался потом с нами бок о бок. Только он... Цзянь Лань села рядом. Фэн Синь смотрел на пустую чашу из-под вина, словно усилием воли мог заставить её наполниться. Хотя, может быть, когда-то действительно мог. Небесные чиновники же так умеют? ― А какова небесная столица? ― Там светло, она залита ясным светом солнца всегда. Пусть внизу идут снег, дождь или грохочет молния, там всегда ясно и безоблачно. Улицы широки, а дворцы из чистого золота. Наш был второй по высоте после дворца владыки Шэнь У... Он снова затих, и Цзянь Лань подлила вина. Но он не стал пить. Поднял голову и посмотрел серьезно и прямо. ― Госпожа Цзянь, он правда был там, среди божеств пантеона. И даже среди них, <i<он</i> был выше всех на голову. Кроме, может быть, владыки Шэнь У. Когда мы спустились вниз, владыка предупреждал, что в случае неудачи принца ждет низвержение. И был единственным, кто проводил и пожелал удачи. Он выпил и уткнулся носом в рукав, скрывая слезы. А потом поднял голову, глядя куда-то мимо окна ― наверное, в небо. Туда, где вместо туч безбрежная синева и яркий золотой свет. Туда, где ему место... ― Меня не было в небесной столице с тех пор. А вот его высочество поднимался еще раз. После того как рухнула небесная пагода, его призвали в последний раз во дворец Шэнь У. Мы проиграли войну, из-за этого его изгнали не только из Сяньлэ, но и с небес. А мы ― мы снова пошли следом... Он смотрел в серое моросящее небо за окном. Сегодня не было видно солнца, а тот свет, что он приносил с собой, был тускл и скорбен. Ему не место здесь. Там высоко ― он был дома, рядом с такими же как и он. Не мудрено, что он вечно смотрит вверх. ― Ты скучаешь? ― Мы вернемся, мы обязательно вернемся. Когда-нибудь я снова... В дверь стукнули ― и Цзянь Лань резко пробудилась ото сна. Чайник остыл, а за окном сияло яркое весеннее солнце. ― Госпожа Лань! Госпожа Лань! ― кричала девчонка из-за двери. ― Он снова вернулся! Вот к чему эти сны! Лань Чан отперла дверь. Девчонка переминалась с ноги на ногу в ожидании платы ― пришлось сунуть ей серебра. Та поклонилась, но задержалась неуверенно на пороге. ― Чего тебе еще? ― Он остановился на окраине, а не как обычно. Поэтому я поздно узнала. Говорят, что приехал еще вчера вечером. Я не виновата, госпожа! Лань Чан только махнула рукой и захлопнула дверь. Он придет сегодня. Полумесяцы ногтей впечатались в ладонь. Страшно и больно. Она не успела смириться с необходимостью поступать лучше, чем привыкла за всю свою жизнь. Лань Чан поправила пояс и тряхнула головой ― звякнули подвески в прическе ― а потом вышла в коридор. Нужно предупредить старуху, чтобы пускала сразу наверх и не болтала лишнего.