Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Чай льётся по чашкам, и солнце медленно садится за окном. Ей удается сдерживать болезненно-насмешливую ухмылку, но Фэн Синь роняет: ― Уйдем со мной. ― и Цзянь Лань ломает пополам от смеха и желчи. Пора бросать притворство и ― она давилась от вырывающейся наружу правды. От всей той грязи, которую больше не сдержать. Он хочет уйти с ней, уйти с ней... сердце билось в животе ― когда изо рта вырывались жестокие слова. Она хотела напугать, сломать. Заставить ощутить гадливость и прогнать прочь. Лишь бы он перестал так болезненно пытать надеждой. Мужем и женой ― он сам сказал. А Цзянь Лань снова скрутило от жёлчи. Небеса свидетели, она этого не хотела. Нет, неверное слово. Она запрещала себе о таком думать ― потому что боялась сорваться. Они оба замерли. Страх, отчаянный страх в чужих глазах. Приоткрытые губы ― да нельзя же в самом деле! Запретила себе думать о таком. Она уйдет так, уйдет сейчас. Просто избавится от... Фэн Синь не отводит взгляд. И под ним хочется верить, верить в то, что шагнув за порог этого дома вдвоем, освободившись ― они станут свободны и счастливы. Он обещает всё. И Цзянь Лань сдаётся. Он совершенно не умеет целоваться. И понятия не имеет, куда девать руки ― со стола катится посуда, а он не замечает. От этого смешно и горько. Придется всему учить. Не мальчишка же ― ей никогда не нравилось с такими возиться. Только вот у самой дрожат пальцы. Как же давно хотелось... Ну возьмись уже руками! Вот так! Каких трудов стоило довести его ― вовсе не пьяного! но заплетающегося в собственных ногах ― до кровати. И правда как мальчишка. Замирает под руками и смотрит, не отрывая глаз. Под этими глазами так хорошо и одновременно больно. Она ломает что-то внутри себя, когда идет у них на поводу. Ей давно хотелось попробовать. Узнать, каково быть с ним вот так: лучше чем с другими, хуже? Вдруг привлекательность запретного в том и состоит, что от него отказываешься? Вдруг ― стоит получить желаемое ― так сразу и отпустить станет легче. Легче не становится. Распускаются пояса, сползают с плеч слои одежд, он вздрагивает от прикосновения кожи к коже ― и продолжает смотреть. Цзянь Лань ведет его руками по своим бокам, заставляя сжать там, где ей нужно. Он быстро приспосабливается, и становится совсем хорошо. Только вот глаза свои Фэн Синь не закрывает и не отводит. В них слишком много всего, чтобы... Тогда Цзянь Лань закрывает свои, наклоняется и целует в губы. Больше она их уже не откроет сегодня ― а чужие пальцы путаются в волосах, и шпильки летят в сторону. Ей больше не хочется думать. Фэн Синь сорвано дышит под ней, вдавливает в себя тяжелыми руками, но не роняет ни звука кроме того. Он слушается любого её движения, и вот сейчас уже ― она подглядывает из-под опущенных ресниц ― у него закрыты глаза. Это не похоже на то, что происходит в этой комнате обычно. Закат за окном кроваво-алый ― его отсветы лежат на светлых простынях. Цзянь Лань стонет и чувствует, как чужие руки крепче стискивают её бедра. Ей страшно. Это не про соитие, не про то, как мужчина берет женщину. Это что-то из священных запретных ритуалов поклонения божеству. И это так неправильно. От кроваво-алого заката остается только небо, серое как вчерашний пепел. После Фэн Синь засыпает у дальней стенки кровати, а Цзянь Лань лежит рядом без сна. Свечи прогорели и потухли вместе с солнцем за окном ― вставать их гасить не пришлось. В черноте на фоне оконного проема угадывается только силуэт фэнсинева носа и губ. Она лежит рядом и смотрит. Истекают часы, ночь становится все чернее. Что ей делать теперь? Придет рассвет ― он проснется. И нужно будет говорить. Нужно будет собрать всю волю в кулак и сказать... просто сказать, что пора заканчивать со всем этим. Внутри скреблось что-то темное и жадное. Оно требовало не отпускать ничего из того, что попало ей в руки. Приспособить купца в качестве источника денег. Доить его годами, если понадобится. Держать Фэн Синя на поводке... Сейчас он спит ― и нет того дивного взгляда, полного надежды. Точно солнце село за горизонт. Но оно вернется на рассвете. Оно всегда возвращается, вот только... Он предлагает уйти. И то, что только что произошло ― с его точки зрения означает её согласие. Но взаправду уйти? Цзянь Лань хотелось плакать. Кем они будут за пределами этого дома? Он станет пропадать по полгода неизвестно где, а она что ― варить суп и ждать? Врастать в землю, пускать корни... Следить, как тускнеет свет его глаз, как год за годом из них вытравливается вера. Как исчезает то, за что она полюбила ― дурацкая убежденность в незыблемости законов небес и в то, что низвергнутый бог может подняться на ноги, в то что... Она для Фэн Синя никогда не будет женщиной. Она не жена и не мать его детей ― он всех этих вещей не понимает. Даже сегодня, прикасаясь к ней, держа в руках и... ― он думает о чем-то совсем не том, о чем обычно думают мужчины. А что дальше? Будет держать её за оберег на удачу, за осколок прошлого, за невесту бога? И сломается, когда осознает свою ошибку. Годы будут подтачивать его иллюзию. Погаснут глаза, забудется прошлое. Он, привязанный к ней своей глупой верностью, сам загонит себя в ловушку. Никаких небес ― она перемажет его в своей грязи, прикрутит намертво к себе и утянет на дно. Годы будут проходить один за другим, а вместе с ними будет истончаться и её собственное терпение. Чем дальше, тем сильнее она начинает ненавидеть. Ненавидеть его за то, что по-прежнему остается только цветком на замаранном гобелене. Как они будут вдвоем выживать на его гроши? Муж, которого по полгода нет дома, да хибара в трущобах, которую придется содержать одной. Отбиваться от любопытных соседей, работать руками и... чем это отличается от того, что она просто уйдет отсюда одна, куда глядят глаза? Когда-то у неё был похожий выбор ― и она предпочла торговать собой, чем горбатиться над домашним хозяйством или сидеть за лотком на рынке. Так чего же стоит его хваленый выкуп ― жалкая горсть серебра, брошенная под ноги? Ей не хочется отпускать, отрывать от себя. Сколько бы до этого вечера она ни убеждала себя, что готова ― всё это блажь. Это как собственной натуре под ребра нож засаживать ― своею же рукой. Она только узнала, как хорошо с ним может быть ― одного вечера слишком мало. Зачем только поддалась вчера вечером, глупая. Она сидит на постели в глухой ночи, ломает руки и беззвучно плачет. Это все замкнутый круг: остаться цветком на гобелене, поплыть по чужой воле туда, где не будет ничего, кроме ненависти и сожалений, испортить тот источник света, что случайно подарили сами небеса. Цветы всегда близко к земле и грязи ― они не могут менять порядок вещей. А быть человеком ― это не только ходить на двух ногах и поступать наперекор судьбе, но и носить в себе веру. В то, что есть небесный порядок, что где-то ― пусть и в совершенно других краях ― каждый получает по заслугам за дела свои... а хороши они или плохи ― не важно. Они никогда не говорили о наследном принце, но по рассказам о скитаниях Фэн Синя было ясно ― он ищет следы и знаки. Что небеса не обрушились на землю, что тот, кто праведен, снова и снова будет возвращаться наверх... Она была цветком, она не может больше им оставаться. Ей показали, что можно жить иначе ― и по крайней мере одну вещь она может сделать: встать на ноги и доказать себе, что тот свет, что она уловила, пошел ей впрок. Ему ― небеса и выход из круговорота жизни и смерти; ей ― оставаться в той грязи, откуда выползла, и помнить, что хотя бы один раз за свою никчемную жизнь поступила по-человечески.