Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Цзянь Лань сидит, привалившись к столбику кровати, и сухими глазами наблюдает, как медленно сереет, а потом белеет рассветное небо. Фэн Синь спит на спине ― он пролежал всю ночь неподвижно в одном и том же положении. Она успела с вечера изучить и запомнить все мелкие детали ― горбинку носа, разгладившуюся во сне морщинку между бровей, разметавшиеся по подушке волосы. Она все решила ― и точно утром перед казнью считает часы до оглашения приговора. А он спит и не дрожат ресницы. Глупые читанные в отрочестве стихи о любви всплывают в памяти. Да что в них проку сейчас. Рассветное небо синеет ― и Фэн Синь открывает глаза. В первый момент он вздрагивает в испуге и ударяется виском об столбик кровати. Цзянь Лань невольно усмехается ― его страхи никуда не делись, просто для нее на время было сделано исключение. Что же: срок вышел. ― Ты... ― со сна голос глухой, Фэн Синь выпрастывает руки из-под одеяла. Она не должна смотреть, как перекатываются мышцы под кожей, и вспоминать. ― Нам пора прощаться, ― она тоже хрипит после этой бессонной ночи. Фэн Синь моргает ― и это выглядит откровенно жалко. Полуголый, заспанный на скомканных простынях. Цзянь Лань хочет не смотреть, но не может. ― Уходи сейчас. Уходи и не возвращайся больше. Хватит. ― она хрипит. Какой еще десяток лет ― если после нормальной рабочей ночи она будет по утрам звучать вот так ― то её работа перестанет её кормить в ближайший год. ― Цзянь Лань, что... ― он даже не делает попыток пошевелиться и послушаться её. ― Хватит! ― она кричит изо всех сил, вкладывая в крик всю свою боль и срывая горло. Кашляет, прикрывая рот рукой, и тут наконец-то Фэн Синь спохватывается и хватает её за руки. ― Да объясни, что произошло? Цзянь Лань, очнись! Очнись и объясни! ― руки Фэн Синя с предплечий перемещаются выше, и он трясёт Цзянь Лань за плечи. Она бьется затылком о столбик кровати. Это отрезвляет и успокаивает. ― Пора заканчивать, Фэн Синь. Нам не по пути. ― все слезы просохли ночью, сейчас ничего не осталось. Она смотрела сухими горящими глазами в его перекошенное лицо. Вот так. Кричи на меня! Чем больше ты скажешь в порыве гнева, тем проще будет. ― Я не понимаю, я не... ― Я не желаю уходить с тобой. Здесь моя жизнь и моя работа. Так на кой мне уходить отсюда? ― ну давай же, кричи! Срывайся... ― Такая жизнь?! Такая работа?! ― он кричит и встряхивает особенно сильно ― но тут же замечает, как она морщится от удара затылком об пресловутый столбик. Моментально отдергивает руки от её плеч и сжимает кулаки на покрывале. ― Что в ней такого, что стоило бы тут оставаться и терпеть всех этих... ― Эти ничем не отличаются от тебя. Только знаешь, ― она подается вперед и пристально смотрит в глаза. ― у многих из них куда больше золота. ― Золото? ― он заламывает брови. Как же больно смотреть на него. ― Так все дело в золоте? Я справлюсь, я смогу... ― Да что ты сможешь? Построить лачугу на окраине страны? Возвращаться раз в полгода? Кому такое нужно! ― она смеется и думает, что многое бы отдала, чтобы он и правда продолжал возвращаться... но это тень слабости ― и она не собирается ей поддаваться. В голосе только возмущение. Фэн Синь бьет кулаком по кровати и поднимается. Натягивает штаны, поднимает рубаху, возится с сапогами ― а потом поднимает глаза. Смотрит долго ― ей везет, что плакать она больше не может. ― Не смей возвращаться. ― Фэн Синь усмехается в ответ криво ― Цзянь Лань никогда такого не видела, даже в первую встречу. Наверное, ему сейчас очень больших усилий стоит сдерживаться. ― Я понял, прекрасная дева Цзянь. ― подобрал плащ и скомкал его, сдавливая до побелевших костяшек. ― Получите своё серебро. И швырнул себе под ноги деньги. Перешагнул через них, не оборачиваясь ― и вышел, грохнув дверью так, что она осталась висеть на одной петле. В коридоре раздался жуткий грохот и нечленораздельный крик. Лань Чан только свернулась калачиком на кровати и пролежала так ― в состоянии между сном и бодрствованием ― до темноты. Несколько раз девчонки стучали в дверь и пытались дознаться, что произошло. В ночи приковыляла старуха Лянь. Поглядела на серебро на полу, цыкнула зубом. А потом нависла над Лань Чан ― раздался резкий запах чеснока. Пришлось зажать нос. ― Тю-уу. Эк ты расклеилась. ― Лань Чан не стала отвечать. ― Прогнала своего героя-любовника? Дура! Если он каждый раз так раскошеливается ― то ты точно дура. ― Тебе не достанется, не надейся. ― Тогда подымайся и подбери. Иначе этим займусь я. ― Ну и сволочь же ты! ― Подумай лучше вот о чём. Из всех этих девок у тебя одной есть зубы. Лань Чан ухмыльнулась. Старуха хитра ― но сейчас это прозвучало как попытка поддержать. Забавно. Что же, она встанет. Старуха хмыкнула и поманила за собой ― накинув верхний халат, Лань Чан спустилась следом. Госпожа Лянь покряхтела, усаживаясь перед конторкой и вытаскивая из-под нее счетную книгу. ― Поставь-ка нам чаю. ― Лань Чан прыснула. Даже пытаясь облагодетельствовать, карга все равно продолжала использовать. ― Не кривись так и иди сюда. Она похлопала по креслу рядом с собой. Чайник быстро грелся на огне. Очаг был близко, снять его и заварить можно было не вставая. Под ногами ковер, на спинке кресла пара подушек. Старуха проводила все дни тут ― и у неё оставалось слишком мало сил, чтобы двигаться. ― С чего вдруг такая милость? ― Лань Чан разлила чай под громкие хрипы старухи. ― Эта сучка посмела убежать. Я столько лет потратила на неё, а она посмела сбежать. ― старуха сжала пальцы на корешке книги. ― Твой купец поправил домашние дела, судя по слухам и тому, что он больше не приходил. ― Лань Чан рассмеялась, а старуха коротко стрельнула глазами в её сторону. Она редко смотрела по долгу кому-то в лицо ― только бросала вот такие короткие, но цепкие взгляды. Госпожа Лянь раскрыла книгу. Длинные столбики цифр, даты и имена. Как же много. ― Ты выучишься её вести. Я покажу всё, но, ― она вцепилась своими острыми когтями Лань Чан в руку. Кажется, продавила до крови. ― если ты, как та сучка, посмеешь меня кинуть! Из-под земли достану. Лань Чан склонила голову на бок. ― А что если я откажусь? ― Дура будешь. ― они просидели полночи над счетной книгой. Чай был очень мерзкий, но сохранял мысли трезвыми. Старуха то и дело заходилась надрывным кашлем. Похоже, она так бесится от того, что ей осталось совсем не долго. ― Так что сделала та глупая женщина, что была до меня? ― Родила. А потом вознамерилась уйти вместе со своим ублюдком. ― но я такое не прощаю. Если хочешь уйти ― сначала выплатить все до последней учжу, плюс компенсацию, плюс проценты. Да и то я не отпущу далеко. ― Старовата ты, бабуль, чтоб так угрожать. ― А ты, девка, зарываешься. Тыкать себе не позволю. ― Как скажешь, бабуля. ― Упрямая... мне нравится. Дни текли плавно ― меньше мерзких и потных мужиков, больше аккуратных столбцов цифр и пересчета монет. И ворчливая старуха над ухом. Лань Чан не жалела, что согласилась. Это место ей нравилось, она даже притащила старухе свой чай ― та поморщилась, но теперь сидя вдвоем под лестницей они допивали Белую Обезьяну из Фуцзянь. Не пропадать же добру. Прошло больше месяца, прежде чем Лань Чан обнаружила подозрительную слабость ― а потом расхохоталась как безумная, прижимая ладони к животу. Старуха сощурилась с подозрением, стрельнув глазами, но не стала задавать вопросы. До поры.