Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Этот город видел Фэн Синя всяким: нищим, забывшим собственное имя, неудавшимся самоубийцей, вылетевшим без сапог из публичного дома, благородным господином в добротном платье, влюбленным и надеющимся на счастье… и пьяным — пьяным тоже видел! Фэн Синь уселся на пороге того самого кабака, где наливают всем — даже без сапог — и поставил перед собой два кувшина. Двое пьяниц, встретившие его, потерянного и точно слепого, на улице, решили просто: коль с хорошо одетым господином беда, то по крайней мере на выпивку он проставится не жалея. Сейчас они хлебали где-то в недрах кабака, под дружный гогот собравшейся там уже с позаранку компании. Фэн Синь же, посидев рядом для приличия с пол кэ, подхватил свои кувшины и выбрался на воздух. Не слишком уж хотелось пить. Вино — оно для праздников или для тризн… а у него что же? Радоваться нечему, а никто из тех, кто важен, еще не умер. Цзянь Лань жива, хоть и выбрала иную дорогу… Се Лянь блуждает неизвестно где – он тоже счел, что ему Фэн Синь без надобности. Хорошо они придумали, наверное, правильно. Самим справляться сподручнее, чем… А Му Цин — Му Цин, наверное, сейчас на небесах младшим служащим. Что же, может быть, ему там и место. Пусть среди подонков, но живой. Сощурившись на солнце, Фэн Синь поднял кувшин к себе на колени и прижал к груди. Солнце было позднее осеннее, белое и холодное, на ясном светлом небе неопределенного цвета. Он пялился вверх, глаза давным-давно перестали слезиться от таких упражнений. Такое же солнце было в последнюю беззаботную осень перед вознесением наследного принца. Когда еще было время просто шататься по окрестностям горы Тайцан — по тем кручам, где их троих берег от падения в пропасть только цигун его высочества. Никто, кроме них, не отваживался вопреки всем запретам монастыря Хуньцзин забираться на обратную сторону священной горы. А потом — выдохшиеся после карабканья они плюхнулись на камни у берега озера. Фэн Синь, взмокший от всех этих приключений, плюнул на все приличия и на то, что вообще-то осень поздняя и холодная, поскидывал сапоги, ремни и нагрудник, рубаху, да и полез купаться. Вода оказалась обжигающе холодной, такой что он задорно фыркал и плескался на виду у товарищей — пока расхохотавшийся Се Лянь не полез выпутываться из своих шелковых халатов, чтобы присоединиться. Фэн Синь не то что бы глазел, напротив, старательно отворачивался. Но глазом все равно зацепил широкие белые плечи и прямую спину, на которую еще не свалилась ни чертова божественность, ни война, ни изгнание. Им было по шестнадцать — они ничего не знали и не могли предположить. Фэн Синь тогда поскользнулся и шумным плеском плюхнулся на задницу, окунул затылок в ледяную воду и глупо замер так: потому что со светлого неба на него смотрело белое солнце. Оно не дарило тепла и казалось очень далеким. Таким как наивысшая ступень познания дао. Вознесение — далекая и совершенно непонятная перспектива. От глупых размышлений о конечной цели пути (ха!) его отвлек тихий смешок. Се Лянь плескался к Фэн Синю спиной и даже не заметил, как глупо тот упал. А заметил бы — так поспешил бы помочь подняться или присоединился бы к созерцанию небес. Нет, смешок издал Му Цин. Во всех воспоминаниях он маячил так — на краю видимости, неизменным третьим лишним. В тот холодный осенний день он стоял, как и всегда, на берегу, над стопкой теперь уже аккуратно сложенных одежд Се Ляня и фэнсиневой рубахой, ухмыляясь, прикусывал губу и теребил рукав. Это был слишком хороший день, чтобы ссориться, и Фэн Синь уже хотел было махнуть рукой и позвать несносного наглеца к ним, как тут зацепился за левый темный рукав взглядом и вспомнил: Му Цина дразнили стеснительным недотрогой другие слуги. Он сам видел одну из таких перебранок, когда того уговаривали присоединиться к коллективному купанию. А тот ухмыльнулся зло, задрал левый широкий рукав и споро сдернул бинты с предплечья. «Такими покрыто всё тело. Часть еще и воняет прескверно. Не думаю, что вы жаждете такой компании», — и утопал, подхватив повязку. Фэн Синь не видел, что так было — был далеко, но ужас, смешанный с отвращением на лицах стоявших рядом, запомнил. Что же, у Му Цина есть причины прятать… И дело не в том, что Се Лянь отшатнется — а дело в том, что кинется искать способ помочь и… это не то дело, которым стоит заниматься отпрыску императорского рода. Нет, прав этот насмешливый говнюк, что не суется в воду с ними! У него всегда есть причины на всё — но в конечном итоге это причины стоять вот с таким вот нахальным лицом. Будто бы специально придумывает оправдания, чтобы… Тень загородила белое солнце. Фэн Синь, ослепленный светом, не сразу понял, что это человеческая фигура. — Мужик, если пить не будешь, то поделись с честными людьми. Чего добру пропадать? — нависший над Фэн Синем человек недвусмысленно потянулся к одному из кувшинов. — Возьми один, — прохрипел Фэн Синь. — Думаю, столько не выпью. — Спасибо, друг! Мне не на что выпить за погибших товарищей… Знаешь ведь… — Фэн Синь не стал слушать и поднялся, подхватывая свой последний кувшин. Погибших товарищей — задело старую рану. В темном углу кабака он вспомнил, как оказался тут в первый раз и по какому поводу пил. Бродяга Фан основательно стерся из его памяти, как и Чао с… как же его? В общем, Фэн Синь хорошенько отхлебнул, вспоминая вкус этой дешевой кислятины. Он был опять один — выгнан живыми, покинут мертвыми. Сотни солдат Сяньлэ, с которыми он бился бок о бок и от которых в его памяти не осталось ни имен, ни лиц, шестеро бродяг-наемников, кого он сейчас помнил не многим лучше. Он будет пить за мертвых сегодня, решено. А заодно и за те времена, когда был нужен кому-то. Когда было куда возвращаться – в комнату рядом с покоями принца в монастыре. Тогда Фэн Синь мог слышать через стенку, как Се Лянь читает свои книги вслух и на разные голоса, подражая наставникам. Это страшная тайна, разумеется, потому что отбой в монастыре строгий. Но кто смеет наказать наследного принца! А если посмеет прийти — Фэн Синь встанет на дороге и… Он глотает из кувшина снова. Его ждали обратно в палатке под стенами столицы — пока сражение еще шло на подступах к городу. Ждали другие солдаты, делившие с ним эту чертову палатку, блох и один котел с кашей на всех. Ждал Се Лянь в командирском шатре. Усталый — уставший, разбитый и разочарованный за них за всех. Больше чем все они. Ждал даже тот паршивец, которого вечно нельзя было найти ни в общей палатке, ни в шатре с Се Лянем — потому что в свободное время он тащился в чертов лес к безнадежно больным. А Фэн Синь тащил его за шкирку оттуда — за порцией каши, неказистыми походными байками и короткими урывками сна. Фэн Синь хлебнул снова — вино пролилось на воротник, прокатилось холодом по груди. Он поежился. Не хотелось думать о том, что произошло утром. Он ошибся, приняв чужое молчание за согласие со своими мечтами. Ошибся, посмев подумать, что угадал её желания и что достоин того, чтобы предложить свою помощь и защиту. Он не был нужен — это было сказано в лицо. Он жадно допил всё, что оставалось в кувшине, и ухнул его об пол. Вот так вот! Встал и пока еще твердым шагом отправился к хозяину за новой порцией. Тот неодобрительно покачал головой, но принял в качестве залога добротный кинжал. Выставил несколько кувшинов — Фэн Синю пришлось сделать три ходки от стойки до стола, чтобы донести все. Фэн Синь оглядел кувшины — пузатые, с такой же кислятиной, как и первый. Ему не хотелось пить, в конце концов, те, кто учил его находить удовольствие в вине, давно мертвы. Он содрал с первого промасленную бумагу, заменявшую крышку, и хлебнул. И правда, кислятина. Такую любил Чао. Или Ин? За пять с лишним лет эти подробности стерлись из памяти. Она заменила всех пятерых — товарищей по оружию, собутыльников и сотрапезников. Пусть Фэн Синь бывал с ней по несколько дней раз в полгода, она давала смысл и его работе, и возвращениям. Да, самое главное — возвращениям. Он вдруг вспомнил, как потерянный и боящийся собственной тени зашел в тот кабак, где познакомился с Фаном и остальными. Они научили его, как зарабатывать на жизнь, а Цзянь Лань — имя отдалось горечью на языке и болью в теле — тому, как при этом оставаться собой. Юнъаньцы сплетничали всласть о том, кто он такой — но в сущности им было всё равно на прошлое. Он — человек маленький, со своей маленькой гордостью и отцовским именем. Цепляясь за имя, за тугой лук и едва заметную усмешку в глазах Цзянь Лань, он продолжал жить. Продолжал дышать. Фэн Синь вспоминал мелочи — и заливал всё щедро вином, не чувствуя опьянения. Так продолжалось, пока он не сбил последний полупустой кувшин рукой и не захрапел прямо на столе.