Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Фэн Синь сидел на крыльце, обнимая очередной кувшин. Осеннее солнце сегодня грело сильнее, чем когда он уходил из Циньлина. Но вино было таким же кислым. Оно позволяло забыться. Когда закончится мелочь, можно будет заложить лук. Потом меч, потом… потом придется туговато. На чистом упрямстве он пешком дошел от Циньлина до Ланьлина. Сбил ноги, но дошёл. Всё ради того, чтобы убраться подальше, как она хотела… Пока оставалось вино, он мог менять отчаянное одиночество на иллюзию. Иллюзию того, что все, кто ушел, всё еще рядом. Или по крайней мере, может вспоминать. Вспоминать, как блестели брызги воды под холодным солнцем, как мазала алая вишня губы и пальцы, как лился светлый чай в тонкий фарфор… Как улыбался Се Лянь наверху, на небесах, обустраивая новый дворец. Они обживали тогда золоченые залы и беседки с красной колоннадой. Принц выглядел как ребенок, радующийся новой игрушке. Да что уж тут — даже угрюмый засранец не говорил ни слова в обычной манере. Стоял молчаливо в углу — но смотрел во все глаза и улыбался. Как смеялась мать — в далеком детстве, пока еще был жив — да, наверное, еще пока был жив отец далеко в гарнизоне на севере. Красная вышивка по подолу её платья, толстые пальцы, огрубевшие от привычки стирать самой… Как смотрела Цзянь Лань, спокойно и светло. Чтобы чувствовалось домашнее тепло — в которое можно вернуться после долгого похода. Кувшин был еще тяжел, эту иллюзию можно было еще продлить и совсем не думать о том, что ждет после пробуждения. Сегодня сны не были спокойными. Фэн Синь видел самого себя в том лесу, где копал острием зазубренного цзяня яму меж корней дерева. Он рыл и ревел как девчонка. О том, что остался один, что никто больше не будет ждать назад. Цзянь Лань говорила тогда, что сдаются и отказываются от жизни добровольно только трусы. Наверное он и правда такой — если перерубить ниточки, тянущие домой, падает как марионетка. Она обрубила ниточки сама — и теперь не будет ему больше выговаривать за трусость, да? Знала тогда, как знала и сейчас, каким образом подействуют её слова. Он воткнул меч острием вверх и покосился на полную луну в прогалине ветвей, призывая в свидетели. Он никого не винит, ему просто больше некуда идти и незачем. Он трус. Он сдается. Пусть те, кто знал его при жизни, не узнают никогда о том, как бесславно он встретит свой конец. А потом он просто опустился — точно так, как и планировал — грудью на острие зазубренного цзяня, почувствовал, как дерут края раны эти сколы, как стучит в висках кровь, как постепенно боль затапливает всё, отнимая место у всех мыслей, кроме страха. Кровь заливает легкие, в грудной клетке дыра и нельзя сделать ни вздоха… Он выскочил из этого кошмара. Уже поднялась тощая молодая луна, а кто-то из поздних прохожих настойчиво тряс за плечо. — Эй, брат! Что-то ты совсем расклеился после выпивки. Шел бы домой… — Фэн Синь с трудом разбирал чужие слова. Он был занят: дышал. Дышал осторожно, проверяя, что не сломаны ребра. Провел руками по груди, но не ощутил следов крови или ранения, рвано вздохнул и наконец-то сфокусировал взгляд. Молодой человек, склонившийся над ним, был простым работягой. И настойчиво тянул за рукав, понуждая подняться. — Послушайте, чем спать тут, лучше вам хотя бы под крышу. Осенью бывают у нас пренеприятные дожди, вам стоит спрятаться — да хоть у нас в рабочем бараке. Место найдется… — К чему такая забота, — Фэн Синь не собирался ни с кем никуда идти. Сейчас, когда кошмар и похмельное пробуждение снова вернули его к реальности, где единственной дорогой была дорога к смерти, он не собирался ни на кого взваливать это бремя, кроме себя. Чем впутывать ни в чем не повинных людей, лучше… — Да кто же вас не знает, господин! Всем известно, что вы мастер меча. И нечисть рубите, и от разбойников защитить можете! Да и в нашем городе частый гость… Тут вас все знают. Видно, что беда какая случилась, так мы помочь рады! Фэн Синь зажмурился. Голова болела нещадно, да и глаза жгло огнем. Не потянуть с собой других людей? Подохнуть забытым в канаве или утопиться в местной речушке с перепою? Что вот такие люди станут говорить? Что в их городе человек свел счеты с жизнью? Что он проклял и жителей, и чертову реку? Фэн Синь поднялся — не сразу, пошатываясь, но не принимая помощь мальчишки. Он не станет причиной для беспокойства других людей, а помереть — помереть можно и намного проще. У него, черт возьми, опасная работа. Молодой и сердобольный прохожий всё-таки ухватил Фэн Синя под рукав. Тот не стал сопротивляться и дал устроить себя на ночлег. Выхлебал из фляги предложенной воды и вошел за палаточное полотнище. Работяги только кивнули и показали ему свободную койку, а сами продолжили прерванный на полуслове разговор. — Грибы да травы у тут в Ланьлине стоят смехотворно дорого. Да еще жухлые все и лежалые. Здесь же вокруг горы, особенно там, со стороны Муси. Собирай — не хочу! — Да кто в те леса сунуться посмеет, пресвятая Гуаньинь! — воскликнул седой старик. — Да тише ты, — зашикали на него те, что помоложе. — Мы, может, и олухи малолетние, да только знаем, что юнъаньцы чужих богов не любят. Вот и нашу стройку заморозили. Хотя кому мог не угодить владыка вод! — Да знаю я, только там всё и дело. На горе храм стоял давным-давно. Как раз в честь Гуанинь. Только вот потом демон его захватил и разрушил. С тех пор и гора, и лес осквернены. И нет покоя в деревне Муси. А кто на гору сунуться вздумает, али в лес — так точно с жизнью простится. — А может это просто богиня прогневалась, что ей почести воздавать боятся, вот и запрещает подниматься на свою гору! Юнъаньцы же… — Дурень ты малолетний! Гора Муси уже полсотни лет как закрыта. Ягоды тамошние — он поднял руку, показывая какого размера были, — едал последний раз совсем мальчишкой. С батей ездили туда и в храм он меня водил. Хороший был храм, большой. Вот этот вот, который строим, такой же будет, если бы… — Да если бы эти скоты не взяли, да не опечатали стройку. Главное мы тут торчим неизвестно зачем — если прикроют строительство, то нам больше уже не заплатят. А то могут обратно потребовать аванс. С этих скряг станется. Не лучше ли… — Брось уже нагнетать! Завтра же обещали ответить… — А что городская управа будет делать с этим? Фундамент есть, стены — тоже. Кровлю да облицовку доделать — и ладный храм будет! Фэн Синь перевернулся на другой бок и не стал больше слушать. Больная голова легко провалилась в сон. На этот раз без сновидений. И, если уж быть честным, то черное забытье, так похожее на смерть, нравилось ему значительно больше. Наутро он проснулся с петухами — головная боль, преследовавшая последние дни, отступила. Работяги же столпились у стола в углу и возмущенно голосили, перебивая друг друга. О чем — было не разобрать. Фэн Синь поднялся, тут же сбоку подлетел давешний паренек, взял под локоть и тихонько вывел в обход шумной толпы. — Стройку закрывают, — объяснил он. — Жалко, совсем немного осталось. При свете утреннего солнца Фэн Синь задрал голову и посмотрел на остов высоченного храма. Юнъаньцы редко одобряли местных божков. Предпочитали, чтобы все молились одному и тому же владыке Цзюнь У. Будто бы никто на земле не знает, что все его молитвы распространяются между не столько служащими дворца Шэнь У, сколько удельными богами войны. Фэн Синь помнил, что другие служащие средних небес нередко жаловались, как сложно справиться и с поручениями своего дворца, и с тем, что передано через главного бога литературы от верховного владыки. Самому Фэн Синю испытывать на себе не приходилось — скорее всего дело было в молодости Се Ляня, и в той благосклонности и покровительстве, которые оказывал принцу Владыка… Словом, глупо поступали Юнъаньцы — ведь проще разделить ношу на несколько богов, чем со всем на свете ходить к одному! — А ведь красивый был бы храм… — задумчиво протянул он, чтобы сказать хоть что-то. — Мне тоже так кажется. Жаль… — молодой человек оборвал себя. — Вы, господин, останетесь? Фэн Синь неопределенно хмыкнул. Сейчас, в солнечном свете мысли о малодушном желании покончить с собой казались бредом. Ну не такой же он трус в самом деле, чтобы прыгать в реку?! или в лесу вот так… через боль, ощущение удушья и липкую кровавую обреченность! Молодой человек на прощание сложил руки у сердца, как было принято в Сяньлэ. Фэн Синь восхитился, насколько давно ему не приходилось видеть это движение. И с удивлением смахнул слезы. Нет, он не трус — и не покроет себя или своих товарищей таким позором. Дезертиром в этой жизни он уже себя раз почувствовал. Хватит!