Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Утро было солнечным и ясным — во внутреннем дворе отцветали последние хризантемы. Ярко-золотые и совсем скромные, белые — они провожали солнце в дальний путь. Скоро зима, скоро оно не будет приносить тепла. Нежный ветер, тихое утро — принцессы щебетали среди клумбы. Много ли нужно для счастья девочкам десяти и семи лет? Маомао сидела за чаем рядом с императрицей — это внутренний сад, вход посторонним сюда запрещен, и никто уже давно не задает вопросов о том, каково её положение во дворце. Раздалась трель из звенящей светлой высоты неба — Маомао оторвалась от бумаг на столе и задрала голову. Красивая тихая осень неумолимо заканчивается. Природа пронзительно красива в такое время. Тихое постукивание ногтя заставило Маомао вернуться к делам. У них и правда мало времени — Юйе задумчиво смотрит на бумагу, совсем не разделяя беззаботного восхищения природой. Эти документы, будучи скреплены подписью и печатью императрицы, имеют огромную силу. Фактически, это объявление войны. — Он давно к этому готовился, да? — Маомао улыбается в ответ расслабленно. Уже прошло пять лет с тех пор, как она перестала чувствовать себя разменной фигурой в руках власть имущих и распробовала, что значит быть незаменимой. Госпожа Юйе, тогда ещё не императрица, проиграла маленькую войну за её преданность. — Старая помощь стоит этой услуги. — Госпожа Юйе хмыкает в ответ и ведет пальцем по знакам указа, выведенным на шелке. Их подготовили еще пять лет назад — в тот год, когда вместе с оглушительной победой — получением Юйе титула, они потерпели и устрашающее поражение — Вэй Лоулань родила мальчика и смогла сохранить его жизнь. — Ты всегда была смелой и умной. Почему выбрала его, а не меня? — Это дало мне свободу во внешнем дворце. И — я не жалела о выборе ни дня. — Я подпишу эти бумаги, — Юйе накрыла узкой рукой без перстней указ. — Но ты же понимаешь, что когда он заберется так высоко, женщине рядом с ним места не будет? — Это никогда не было… — Для него было. — Юйе отрезает коротко. Её осведомленность о таких вещах удивляет и пугает, но информация устарела лет на пять. Все глупые попытки построить такого рода взаимоотношения закончились давно. Она благодарна Жэньши, что они смогли достичь понимания в этом вопросе. — Что было — то прошло. Я не стану жалеть. — Юйе кивает и пристально смотрит ей в глаза. — Ты похожа на эту осень. Ясная и такая же безжалостная в своей прозрачности. — Маомао сворачивает шелк и бумаги с планами, а потом убирает их обратно в ларец красного дерева. Подписывать это будут в кабинете и не при детях. После тихого хлопка Юйе, Хуйлянь появляется бесшумно из ниоткуда с чайным подносом. Она уже разменяла свою молодость, но не стала оставлять госпожу и службу, осознанно отказавшись от брака и личного счастья. Внезапно Маомао вспоминается безумный взгляд Фэнмин… давно это было — настолько давно, что во всем дворце это имя помнят, наверное, только Жэньши и она сама. — Девочки! — зовет госпожа Юйе, и неугомонные и немного чумазые девчонки подбегают к столу. Хуйлянь понятливо кивает и уходит за тазом для умывания. Линли и Яньли жмурятся от осеннего солнца и с обожанием смотрят на мать. Маомао улыбается. Она помнит обеих младенцами. — Маомао, ты заходишь к нам так редко. Когда я была меньше, ты постоянно проводила со мной время! — Яньли дует губу, пока старшая сестра с помощью Хуйлянь приводит себя в порядок. Маомао улыбается про себя. Она возилась в аптекарском огороде внутреннего двора в те годы, чтобы разведать о состоянии здоровья первого принца. Из младшей принцессы получилось неплохое прикрытие. Вэй Лоуцзы был очень осторожен и чужих слуг к дочери и внуку не подпускал. К сожалению, лекари внутреннего двора болтливы, а других, хоть и трижды мастеров, нельзя по закону пустить во дворец. Так что скудоумие того, кто должен был бы стать наследником престола, сокрыть было невозможно. Яньли, в отличие от витавшей в облаках старшей сестры, была живой и внимательной девочкой. Демонстрировать ей азы искусства обращения с травами было в радость. Она могла носиться по дорожкам парка и щебетать без умолку, но стоило начать что-то рассказывать, как моментально замолкала и принималась смотреть в рот с восторженным обожанием. Иногда младшая принцесса напоминала Маомао саму себя в детстве. — У меня много работы во внешнем дворе, принцесса. К сожалению, я не могу уделять вам так много времени, как прежде. — Яньли засопела возмущенно и плеснула водой в тазу так, что окатила платье Хуйлянь брызгами. Та только улыбнулась насупившейся и извинявшейся сквозь зубы девчушке. Юйе сама разливала чай — Хуйлянь отошла за колонны, где не были слышны разговоры. А Маомао, приняв чашку из рук императрицы, улыбнулась. Они наконец-то приблизились к завершению своего долгого плана. Вскинув на манер винной чаши, произнесла своеобразный тост: — За то, чтобы эта осень подарила нам всем ясность. — девочки не раздумывая повторяют жест за нею — и Маомао на мгновение ловит встревоженную складку на лбу госпожи Юйе. Той не нравится такое сильное влияние на её дочерей. Да и что уж тут греха таить — тот факт, что её вовлекают в игру за власть не ради интересов её детей, но ради чужого им человека. Маомао выходит из павильона императрицы спустя еще примерно три кэ. Буквально за дверями в неё врезается мчащийся с практически непристойной поспешностью дворцовый евнух, причем из старых — она знает прекрасно его лицо… — Госпожа! Госпожа! — евнух запыхался и отчаянно переводит дух, согнувшись перед Маомао чуть ли не в пояс. — Отдышись и говори. — Срочные новости из города! — и роется за пазухой в поисках письма. Маомао сводит брови. Жэньши бы не посылал посторонних людей с поручениями. Особенно сейчас. К тому же из города было только одно место, откуда могли прийти известия. Но тогда… Она взяла в руки наспех подписанный конверт. Почерк был коряв, и узнать его было невозможно. Да что за спешка была такая, чтобы настолько исковеркать простые знаки имени! Маомао пробежалась глазами по первым строчкам и замерла. Это ощущалось как падение в холодную воду. Дна нет, конечности сводит, и остается только тонуть. Нет ни сил, ни возможности барахтаться и кричать. Удар об воду приходится плашмя, и сразу после боли от падения накатывает холод. А вместо вдоха — вода. Сейчас не та ситуация, чтобы отвлекаться на личные переживания, чтобы бросать работу и просто вот так бесславно и бессильно тонуть: император при смерти, его единственному признанному сыну шесть, и он слабоумен… Партия императрицы против семьи Вэй вышла на новый виток. Им нужно все силы приложить, чтобы не упустить власть из своих рук. Вот только… Руки с письмом у Маомао дрожат. Она чувствует, как вся значимость любых событий в сравнении с содержимым этих косых дрожащих столбцов знаков теряет смысл. Она замирает, а потом снова цепляется за подпись. Письмо отправлено три дня назад. — Почему так долго! — она буквально кипит от ярости, и евнух сгибается еще ниже, чем до того, и сдавленно хрипит. — Госпожа, простите! Этот не знает. Ему передал письмо глава канцелярии. Сказал мчаться что есть духу. Это было с кэ назад. Раньше этот не смог поспеть! Маомао усмехается, чувствуя, как сводит челюсть гримасой боли. Евнух пятится и практически падает на колени, ударяясь лбом о песок дорожки. Ей все равно, сколько он так простоит. Она разворачивается и шагает вперед, не разбирая дороги. Прошло три дня. Прошло целых три дня! И за все это время, когда она работала в поте лица ради государственного переворота, подстроенного Жэньши, никто не озаботился тем, чтобы передать ей письмо! Пока она собирала доказательства безумия принца, пока проверяла состояние императора и готовила яд, способный удержать в пограничном состоянии как можно дольше — если вдруг что-то пойдет не так и придется тянуть время… Маомао давится собственной желчью, запинается о собственные ноги и оседает резко на колени. Её практически рвет. От ужасающей пустоты. От тщеты происходящего. От грёбаного равнодушия ясных и пустых осенних небес. Госпожа Юйе совсем не права. В ней очень мало от этого пронзительного осеннего неба. Она скорее грязно-серая гроза; муть песка, поднятая со дна неосторожным движением; мешок, налитый горькой желчью и алой кипящей кровью. Три дня прошло с тех пор, как её матери не стало. Три грёбаных дня — с тех пор как та перестала дышать. И ни одна живая душа не озаботилась о том, чтобы сообщить Маомао до того, как Байлин распорядится похоронами! Верёвка, вытянутая до неестественности шея, белый слепой взгляд обожженных глаз… Она представила все это очень ярко. Словно бы и правда могла видеть эту сцену. Зубы скрипнули. Маомао стояла на коленях, впиваясь пальцами в пожухлую обожженную солнцем траву уже за пределами внутреннего двора. Холм у самых казарм гвардии. Тот самый, на котором Цуйлин растила свою белладонну. И все остальное, необходимое для воскрешения. Воскрешение! – какая горькая ирония. Воскрешение было всего лишь подложной смертью. Оно не способно вернуть с того света никого! Маомао научилась готовить эту смесь — и у неё был теперь целый отдельный ящик в дворцовой аптеке. Под яды, под эксперименты. Подо всё, что угодно… там хранилась свобода — свобода, доступная в кратких перерывах между другой изматывающей работой. Сейчас пилюли воскрешения, любовно завернутые в тряпицу, лежали за пазухой. Это и была её часть общего плана — способ продержать императора на грани жизни и смерти так долго, как будет нужно, пока они не добьются своего. Пальцы судорожно хватались за траву. Сейчас холмик был гол — белладонна отцветала раньше поздних хризантем. А глупое солнце с высоким небом сияли так же неумолимо. Им было все равно. Маомао ковыряла ногтями сухую землю, снова ощущая беспомощность — как тогда во время второй волны поветрия ликов. Как во время падения столицы. Как давно, в детстве — когда в первый раз рухнул её счастливый и беззаботный мирок. В тот год, когда казнили отца… Хотелось, чтобы пошел дождь. Чтобы небеса выли вместе с ней — чтобы она не звучала одиноко и глупо в этой ясной осенней тишине. Невыносимой, давящей. Чужой.