Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Утром мать долго не спускалась. А-Цин сама открыла аптечную лавку и встала за прилавок. Она еще мелкая — и для этого припасена специальная табуретка. Но А-Цин прекрасно знает, что где лежит, и достаточно разбирается, зачем что нужно. С теми, кто приходит регулярно, она вполне справляется. А если будет что-то сложное, она всегда может позвать мать. Она ерзает на табуретке, устраиваясь поудобнее. Одергивает платье. С грустью думает о том, что в нем не так удобно, как в мальчишечьих штанах, но мама будет злиться, если она вырядится так, как ей хочется. Утро раннее и тихое. Солнечный лучик ползет по столу — она наблюдает, как в световом столбе кружатся пылинки. Нужно будет вечером все вымыть. Отец говорит, что в лавке должно быть чисто. Чистота — признак хорошего аптекаря. Да и лекаря тоже. А ещё чуткость и внимание к деталям. Внимание… когда она была меньше, отец был рядом. Всегда, кроме двух-трех дней на неделе, когда уходил во дворец на рассвете. Они тогда много ходили вдвоем по полям и лесам за стеной города, могли пропадать там до вечерней зари — а вернувшись впотьмах домой, получить нагоняй от матери. Она ждала всегда. Боги знают только, как много дел успевала переделать к их возвращению… Теперь отец был неотлучно во дворце, редко когда появлялся дома — А-Цин одно время принялась оставлять зарубки на дощечке в каждый его приход. Но отец приходил слишком редко, и дощечка терялась раньше, чем он возвращался в следующий раз. Теперь А-Цин осознала, как тяжело приходилось матери, когда они безаботно слонялись по лесам. Но, несмотря на целый день, проведенный за прилавком, мать ждала их вечерами с готовым ужином… Безаботные прогулки с отцом остались в прошлом. Он обучил её достаточно, чтобы составлять простые сборы и помогать матери растирать и смешивать травы под заказ. Она не вылезала из-за столика со ступкой, пестиком, горелкой и парой десятков различных ножей и шпателей. А мать брала на себя все разговоры с клиентами. Только начав работать в лавке — проводить под боком матери дни напролет — А-Цин ужаснулась тому, как сложно найти общий язык с людьми. Со своего места она с восхищением наблюдала, как справляется мама. Та действительно умела расположить к себе любого — тому улыбалась, с этим говорила строго и серьезно… и всегда такая красивая. Звенит дверной колокольчик, и прежде чем А-Цин успевает поднять голову от столешницы, дверь распахивается настежь. Вваливается толпа солдат с пиками и обнаженными мечами. Ей хочется крикнуть, чтобы они не топтались тут, ей ведь подметать всю грязь, ссыпавшуюся с их сапог… — Что вам нужно? — робко спрашивает она из-за стойки. Что бы это ни было — точно не травы и не порошки. Головорезам не место в аптечной лавке, хочется крикнуть. Они смотрят на нее волком и, гремя оружием, топают к лестнице наверх — шестеро, едва помещаются в комнате из-за своих дурацких железок. От них очень много лязга и грохота, и пахнет потом и чем-то похожим на кровь. Они спрашивают, где мать. А-Цин робко шепчет, что ей с утра нездоровится. Они требуют отвести их наверх, она пытается возражать — но это бесполезно. Приходится подниматься с ними наверх и отчаянно стучать в дверь. Мать отворяет тут же. А-Цин вздрагивает: та передвигается на ощупь. На глазах повязка из белой ткани, что-то вроде компресса. — Что случилось?! — мать только отмахивается от А-Цин и обращается к солдатам. — Все хорошо. Вчерашний эксперимент привел к слишком яркой вспышке, я сейчас очень плохо вижу. — А-Цин знает, что это ложь. Вчера все было хорошо. Да и мать никогда не запиралась в отцовской лаборатории, чтобы что-то намешать или проверить. Это делала она сама. За всеми этими мыслями она пропускает момент, когда солдаты достают бумагу, и главный откашливается: — Вчера ваш муж был казнен на рассвете за государственную измену. Нам предписано изъять имущество и арестовать его семью. — А-Цин столбенеет и едва соображает, о чем речь. — Я готова идти с вами, но какой прок от тринадцатилетней девочки? — куда собирается мама, почему отец… — Девочку можете оставить с соседями. — А-Цин переводит недоуменный взгляд с командира солдат на мать — на жутковатые пятна на лице и совершенно белые глаза. — А-Цин, дай мне бумагу и кисть, нужно написать пару слов. — они проходят в комнату, и солдаты даже не думают смущаться, переступая порог следом за ними. Мать становится у стола и заставляет А-Цин сесть за стол. Постель аккуратно заправлена, а на спинке стула развернут большой теплый платок с красными цветами. Командир солдат читает через плечо то, что пишет А-Цин. Мать тихо диктует: так как сама мало что может написать, не видя. С этим письмом она отсылает дочь в Медяный дом. После заворачивается в тот самый платок, что на спинке, и покрывает голову. Так, в ярко-алом платке она сдается солдатам, и те выводят её под руки из дома. А-Цин вздрагивает, а потом быстро собирает в мешочек обезболивающие травы и кидается следом. Солдаты наставляют на нее пики и кричат, не давая приблизиться. Мешочек падает в грязь, а мать улыбается и говорит, что все будет хорошо. Её уводят трое. А А-Цин ревет, сидя в пыли и зажав записку в кулаке. Оставшиеся трое солдат зачем-то копаются в аптечных ящиках, выворачивают их наружу, вытряхивая содержимое под ноги. А-Цин хочется что-то сделать, как-то остановить это безумие, но вместо этого она продолжает сидеть в пыли и глазеть. Потом солдаты покидают аптеку — в руках у них доски и гвозди. Они забивают дверь крест-накрест и вешают поверх какую-то цветную бумажку. — Не торчи тут, малявка, если не хочешь, чтобы мы и тебя до тюрьмы сопроводили. Везет тебе, что девчонкой родилась — не то бы повесили тебя вместе с папашкой-отравителем. Тьфу, — он сплюнул в пыль недалеко от А-Цин. — Шуруй отсюда по-хорошему! А-Цин подскочила на ноги и припустилась что было духу. «Отравителя» — билось в мозгу. Даже слова про казнь не поразили её в тот момент так сильно, как глупое и невозможное обвинение. Она бежала по написанному адресу, чтобы найти женщину по имени А-Бао. Та ласково гладит ее по голове и поит чаем — она совсем седая, но хорошо одета. Она — хозяйка Медяного дома, и А-Цин без труда понимает, что это бордель. Сейчас ей не до того, чтобы удивляться, откуда у матери — жены уважаемого человека, придворного лекаря, в конце концов! — такие связи. — Ты хорошо сделала, что убежала от солдат. А Фэнсянь справится. Она и не таких повидала на своем веку. — старуха А-Бао покачала головой и затянулась своей длинной трубкой. А-Цин закашлялась от выдохнутого ей дыма. — Жалко твоего отца. Он был хороший лекарь — но слишком долго служил при дворе. Запомни: хочешь жить — не связывайся с императорской семьей. Многие милости слишком быстро оборачиваются многими горестями. — Мой отец не мог! Он не отравитель! Кто угодно, только не он! — Так я и не собираюсь говорить о таком, дуреха! Дело совершенно не в том, что он что-то сделал. И не в том, что он лекарь. Просто для всех во дворце люди — просто разменные фигуры, которые в любой момент можно заменить. Не важно, насколько они талантливы, честны и преданы… — старуха укладывает А-Цин спать, завернув в шелковые одеяла. У той нет сил артачиться. Сестрицы из медяного дома добры. Они кормят, дают воды умыться и чистую одежду. Не лезут с разговорами. А-Цин стискивает зубы и готовится идти на поиски, но её мягко удерживает все та же старуха А-Бао. Прижимает к себе, заставляя уткнуться носом в юбку платья и реветь так, покуда не высохнут слезы. Так проходят пять дней. Пять дней одиночества и неизвестности. Спустя пять дней мать возвращается. Её ноги перебиты, она ковыляет, держась за палку. Глаза видят очень слабо и выглядят воспаленными — вокруг них рытвины, словно бы от кислоты. Мама, бывшая самой красивой из всех известных А-Цин людей, теперь выглядит жутко. Старуха Бао предлагает и матери, и девчонке работу, как она сама выражается — по старой дружбе. Мать качает головой и остается мыть полы, но А-Цин строго отсылает прочь. И та, как часто бывало в детстве, подвязывает волосы так, как носят мальчишки, перетягивает потуже ханьфу и топает в монастырь на гору — к своей старой, ставшей теперь несбыточной мечте… Солнце продолжает безжалостно палить. Маомао стоит на коленях перед курганом — образы прошлого осыпались цветными лепестками перед глазами. Из казарм доносится шум — скорее всего, скоро будет смена караула. Лучше бы ей убраться отсюда прежде чем… Цуйлин была права: заходить так далеко девчонкам из внешнего двора не стоит. Поднимаясь на ноги, она последний раз цепляет пальцами жухлую траву. Если это все-таки Жэньши — то она скормит ему самый мучительный из всех ядов в своем арсенале. Если вдруг этому доморощенному интригану показалось забавным прятать от нее правду, чтобы это не помешало его затее, чтобы она не сорвалась и не отказалась от… Она шагала домой быстрым шагом — к особняку, засаженному отцветшим бальзамином, по совместительству к управлению канцелярии. Бесшумно скользнув в калитку внутреннего двора, она замерла. Мальчишка, обычно отлынивавший от своих обязанностей, усердно драил полы. Тер их тряпкой с показным усердием — но нет-нет да останавливался, косясь на калитку. Маомао подошла вплотную и нависла над парнишкой. Кажется, расходовать яды на Жэньши не придется. — Так зачем ты это сделал? — Лан Ин моментально остановился и взмахнул хвостом. Глаза на мокром месте — а пальцы судорожно крутили мокрую тряпку. — Ты злишься на меня? — Как ты посмел… — Маомао душила ярость. Холодная и безжалостная. Хотелось оторвать пацану голову, откромсать шею ножом, пока тот будет захлебываться последним криком. Но вместо этого пришлось слушать его дурацкие объяснения. — Я не хотел, чтобы ты знала. Женщина, которая принесла письмо, плакала. Отчаянно стучала в ворота, звала главу дворцовой стражи… Она была похожа на безумную, и я подошел спросить… — мальчишка сидел на пятках, от страха зажмурив глаза. Пока говорил — раскачивался из стороны в сторону, словно бы это могло кого-то успокоить. Маомао ухватила за шиворот и вздернула на ноги. Мальчишка распахнул глаза и запоздало взвизгнул. Она оскалилась и отшвырнула его прочь. Ведро, задетое ногой, растеклось по настилу галереи, который должен был в качестве наказания вымыть Сяо Ин. — И ты решил своей дурацкой головой, что так будет лучше? — Побейте меня! Или отошлите куда-нибудь… Только не надо плакать, как плакала она! — Да ты хоть знаешь, что в том письме? — мальчишка покачал головой. — Тогда какого черта, — хотелось заорать ей… — Она сказала, что там внутри свобода. Но такая, за которую платят непомерную цену! Маомао расхохоталась. Хотелось пнуть мальца, причинить как можно больше боли этим ударом, но она сдержалась. Прошла мимо, чтобы больше не срываться на него.