Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Её били. Бесчисленное количество раз били: мальчишки на улицах — камнями, старые монахи — палками, прочие слуги руками, а те кто послабее — мокрыми полотенцами. Она была чужой. Дочь – Сын – казненного преступника. Наглая. Не соглашавшаяся лебезить и по крайней мере демонстрировать уважение к тем, кто сильнее. Защитить было некому. Мать далеко внизу в Медяном доме, отец в могиле. Тетка А-Бао хоть и улыбалась мило, но задарма кормить бы не стала — а чем податься в проститутки, лучше уж терпеть тычки, удары и насмешки всяких дураков. Теперь она сама за себя. Теперь она постоянно в кольце врагов, выуживает крупицы знаний, за которые не жалко продать душу, в перерывах между скрипом отжимаемого белья и хлопками простыней на ветру… Ей было четырнадцать. Её только взяли в услужение в монастырь — и рукам, привычным к пестику, ступке и тонким лезвиям медицинских инструментов, пришлось привыкать к тряпке, бесконечной стирке в ледяной воде, тасканию тяжестей. Кожа на пальцах беспрестанно трескалась. Сначала она мазала их облепиховым маслом, чудом раздобытым у матери в одну из редких отлучек. Но очень скоро пузырек украли, и нашелся он спустя три шиченя в бельевой корзине. После десятка безуспешных попыток отстирать это безумие, раны на руках стали казаться просто смешными в сравнении с тем месивом, в которое обратилась спина… Как же она их всех ненавидела. Каждого в отдельности и всех вместе — жителей этого города, подданных этого императора, посмевшего обвинить в отравлении единственного человека, который бы никогда и ни за что на такую подлость не пошел… Она ненавидела столицу и сам монастырь — столько раз хотелось уйти в лес и не возвращаться никогда… Убрести странствовать, посмотреть те места, где бывал отец, описать те травы, что он не успел увидеть… Но в Медяном доме оставалась мать. Ради возможности вернуться к ней, снова ощутить, совсем как в детстве — чужие пальцы в волосах и уткнуться носом в чужие колени, стоило терпеть. Кто знает, что будет, если А-Цин попробует отлучиться далеко. Старуха Бао могла в любой момент передумать, недоглядеть или и того хуже — просто выставить немощную женщину на улицу. Она терпеть не могла нахлебников — и весь гонорар А-Цин без остатка попадал прямиком в сухие сморщенные руки. А А-Цин с горьким чувством разочарования брела к тем мразям, с которыми приходилось делить комнату и краюху хлеба. Она ненавидела своих товарищей, еще сильнее чем их — послушников, монахов и самого настоятеля. Но ничто из этого не шло ни в какое сравнение с той злобой, которую она испытывала к приехавшему, гуй знает зачем, в монастырь принцу. Тот красовался своими деньгами, выпячивал собственную наивность и приносил ужасно много проблем. Потерянное золото искали всем силами, а потом… Потом, уже спустя пару дней после начала скандала, она обнаружила листок сусального золота (никто не объяснил этому глупому ребенку, что правила монастыря не оставят ему времени играться со своими дворцами). Глупый кусок металла был прикопан на косогоре — она как раз намеревалась спуститься вниз с корзиной белья. После недолгого раздумья листок она подобрала и спрятала на дно корзины. После стирки — прополоскала пластину в реке, накрыла простынями и понесла обратно. Дурой — сразу кидаться рассказывать о находке — она не была. Прикопанное на берегу не вдруг найдешь. Никто не сознается, что закопал — а значит, под подозрение первой попадет она же. Тогда и до виселицы недалеко. Единственным способом было вернуть листок напрямую мальчишке и торговаться уже с ним. Она сжала до боли пальцы на рукоятках корзины. Если пластину продать, то можно было бы устроить настоящее путешествие за пределы города. Откупаться от старухи, забрать маму и убраться туда, где не будут показывать пальцами… Где будут смотреть только на умение лечить людей, а не на заклеймленную позором фамилию отца-отравителя. Она шла медленно, мечтая о том, как могла бы распорядиться таким богатством, пока не споткнулась о чью-то ногу. Мальчишка в дурацких кожаных наручах хмуро смотрел, как она поднимает корзину. Он — в отличие от местных почему-то не спешил впопыхах обливать потоком ругательств, а просто смотрел, как она возится с бельем. Он был из свиты принца — наверняка кто-то из бесконечных слуг, конюхов, подавальщиков, прибывших с наследным принцем. — Фэн Синь! Зачем ты с ним так грубо! — из-за дерева вынырнул второй мальчишка в простом белом халате. Хотя А-Цин сразу же мысленно стукнула себя по лбу — у простого белого халата не могло быть такого большого количества тончайших слоёв. Тогда это… — Ваше высочество! — укоризненно воскликнул грубиян с наручами и сдул длиную прядь со лба. А-Цин замерла, наблюдая за этими двумя. Если это и правда наследный принц, то появился шанс. Только бы он оказался глупым, падким на жалость дурком… — Ваше высочество! — она плюхнулась на колени и принялась бить челом об землю что есть мочи. Так делали девчонки помладше, провинившиеся перед теткой Бао. Так же послушники вымаливали прощение у настоятеля за малые проступки. — Дозвольте этому переговорить с вами с глазу на глаз. Этому есть что сказать, но он стыдится… Она потупилась, гадая, стоит ли пустить слезу. Если нужно добиться желаемого — хороши все средства. Мальчишка в наручах возмущенно хмыкнул и уже хотел разразиться гневной тирадой, как тут принц качнул головой и легким взмахом руки отослал своего подпевалу. Маомао вздрогнула от того, как открылась дверь. Жэньши зашел с чайным подносом и сел напротив. Осунувшийся от бессонных ночей, с глубокой морщинкой между сведенных бровей. Такой она раньше не видела — эта мысль не вызвала никакого сочувствия к тяжести его труда или опасности их положения. Как же все равно. Поднос опустился на столик, и Жэньши разлил чай сам. Она наблюдала, фиксируя машинально все мелочи его поведения. В голове, оторванной от воспоминаний былых дней, была пустота. Восприятие работало так же цепко, как и всегда, но все оказалось теперь таким безразличным. — Это трудно… — протянул он, передавая чашку с чаем. Какая-то часть её задумалась о том, что на такую глупость отвечают смехом и колкостью. На худой конец — неприкрытой грубостью. Она было разлепила губы, чтобы изобразить что-то из этого, да так и замерла. Она не помнила, как именно нужно поднимать уголки губ, шевелить языком, изображать эмоции. Она приняла чашку, отхлебнула. На вкус было чихать, так же как и на запах. Тёплое — и ладно. Жэньши повозился, устраиваясь поудобнее, а может быть, пытаясь привлечь внимание. — Я парня наказал. Хотя он зла не хотел. Просто подумал, что в письме что-то плохое. Заботится он так по-дурацки. У чая будто бы вовсе нет запаха. Только тепло — обжигающее, прокатывающееся быстро по горлу тепло. Маомао поставила на стол чашку и потянулась налить себе еще. Снова поднесла к губам и принялась жадно пить. Горячая жидкость обжигала горло — там рождался кашель. Боль отвлекала. Выдирала из кокона убийственного безразличия, давала почувствовать себя живой… Живой… Пока мама была жива, они виделись слишком редко. Сначала из-за отца, таскавшего А-Цин за собой по полям. Потом из-за монастыря и чертовой старухи Бао… Потом из-за Се Ляня… А последние десять лет — из-за того, что Маомао предпочитала не смотреть в лицо своему — их общему — прошлому слишком часто. На добровольно сожженном лице матери была высечена их старая фамилия. Та, которую мать не считала нужным скрывать и прятать, хотя это и могло принести им обеим покой и безбедную жизнь. Мать цеплялась за этот ошметок прошлого — это было непонятно, абсурдно, небезопасно. Тут с Маомао была солидарна даже старуха Бао. Сварливая карга преставилась год назад, оставив все дела на Байлин. В Медяном доме стало тише и спокойнее — и в то же время Маомао знала, как сильно Мэймэй волнуется о том, как идут дела. Байлин куда хуже годилась в управители — но с поддержкой матушки имела шансы. Сейчас же… Там плачут третий день и рядятся в белое. Там жгут травы и ставят поминальную табличку — а она сидит тут, в своей комнате во дворце, и обжигает горло чаем в надежде, что боль растопчет и прогонит непреложную истину: матери больше нет. — Хватит! — она отстраненно, будто бы это происходит не с ней, наблюдает, как Жэньши отнимает у нее чайник и очередную кружку кипятка. Как стряхивает капли с её обожженной кожи и дует на место покраснения. Мать так делала в детстве. А отец смеялся и говорил, что эта глупость помогает только маленьким детям — а взрослые лечатся мазями. Маомао хотела снова оказаться там, рядом с ними двумя, и возразить — важнее всего, что есть тот, кто будет дуть на разбитую коленку. — Будешь обливаться кипятком? Потом вязать простыни под потолком? Глотать свои пилюли? — он схватил за плечи и принялся трясти. Голова болталась, голос Жэньши звучал будто бы из-под воды. Он говорил много чего. Кричал, грозил, кажется, чуть ли не плакал. — Я понимаю этого мальчишку — сам бы спрятал письмо, если бы мог подумать, что оно приведет к этому. Он вышел из комнаты, резко хлопнув дверью. Маомао безразлично посмотрела на саднящую руку, промокшую вышитую салфетку на столе и нетронутые приношения. Вишневое повидло выглядывало из прорезей. Вишню пятнадцать лет назад она сама не шибко любила. Но исправно собирала на горе Тайцан, чтобы притащить матери. И было все равно, что за это побьют. Даже после того, как её приставили прислуживать лично наследному принцу, а потом — в порядке исключительной милости — разрешили учиться вместе с ним, никто не стал делать поблажек. Пинки, издевательства, неприкрытая зависть со стороны слуг и пренебрежение соучеников. Она была белой вороной и для первых, и для вторых. Но на них на всех было чихать. Пока ей верит Се Лянь — она свое место из когтей и зубов не выпустит. Он со своим подхалимом застал её разок — над разворошенной корзиной вишни, на дороге, ведущей в город. Она поднимала ягоды с земли, стараясь отделить совсем раздавленные и грязные от тех, что были еще съедобны. Мальчишка в белом, не знавший, с какой стороны хватать отжимаемое белье, молча опустился рядом и принялся помогать. А вскоре и насупленный подхалим присоединился. Уже когда они тащили наполовину полную корзину вниз по склону, принц задумчиво сказал: — Она должна быть необыкновенной. Ты умеешь и знаешь так много. Кто, как не твоя мать… Она тогда покачала головой на эту робкую попытку напроситься в гости. Слишком хорошо представляла себе, какой скандал будет, вздумай она притащить наследного принца с прихвостнем в бордель… А уж какие слухи распустит старуха Бао… В общем, не сносить ей головы. — Сходите лучше во дворец, ваше высочество. Проведайте государыню. Она наверняка скучает по сыну. — принц просиял, оттирая намоченным водой из ближайшего колодца платком пальцы от яркого вишневого сока. Не гоже наследнику престола являться ко двору с грязными руками. Подхалим таращился на солнце — демонстративно, словно бы происходящее его совершенно не касалось. А потом украдкой уволок из корзины пару спелых ягод. Вот уж кто точно вишню любил не меньше матушки!