Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Она просидела ночь напролет у открытого окна. Еда, принесенная днем, заветрилась — притрагиваться к ней не было никакого желания. Ветер раздувал занавески. Маомао отстраненно думала, что должно быть ей холодно. Самого холода она не чувствовала. Как и голода. Глаза были сухими — она не могла плакать по какой-то странной причине. В какой-то момент вообще почудилось, что все происходит не с ней, а с кем-то другим. У открытого окна мерзнет совершенно незнакомая голодная девчонка. Её трясет от ледяного ветра, но встать и закрыть оконную раму она не может. Жэньши заглянул на рассвете — тогда она, кажется, провалилась в полудрему, где снова видела последние яркие осколки своего (или не своего, а украденного у какой-то совсем другой девчонки) прошлого. Се Лянь принял из её истерзанных стиркой пальцев золотую пластину. Поблагодарил, а потом посмотрел пронзительно и вдруг спросил: — Что бы ты сделала, если бы могла оставить её у себя? — она тогда открыла рот, готовясь соврать. Потом замерла под чужим ясным взглядом. Облапошить его казалось простой задачей до того, как он посмотрел в упор. Нет, даже раньше она поняла, что придется отказаться от этого плана — когда он согласился прогнать своего подхалима и поговорить один на один. Она уже подумала, что откроет рот и расскажет о том, как собиралась уехать из города вместе с матерью — как эта пластина подарила бы им свободу на несколько месяцев — а после этого пришлось бы либо выкручиваться как-то, либо возвращаться… это был просто жест отчаяния — её бы сил едва ли хватило на содержания двоих, особенно когда мать не в состоянии ни ходить самой, ни выполнять какую-либо работу… Она закусила губу и глянула в золотистые глаза этого мальчишки. Одним вопросом смог поставить её в такое дурацкое положение. Она была наивна, раз думала, что тот просто набитый дурак, похожий на других мальчишек из благородных семей, принятых в монастырь. Если уж и просить что-то сейчас — то честно и для себя одной. — Я с детства мечтала постичь дао. Я подобралась так близко, как только могла — но мне перепадают только крупицы знаний. Меня никогда не примут в ученики. — Почему? — принц наклонил голову на бок, глядя теперь оценивающе. — Я – дочь преступника. Лучше вовсе не иметь фамилии, чем такую, как у меня. — Почему? — спокойно повторил Се Лянь — даже не поведя бровью на это признание — и она запнулась. Вопрос она поняла не правильно и… — Даосы умеют лечить. Считается, что они знают лучше, чем травники и обычные лекари — но их услуги стоят слишком дорого. — она замялась, сомневаясь, не сказала ли лишнего, но глядя в сияющие глаза напротив, решилась. — Отец всегда смеялся, называя веру в потоки ци, достижение бессмертия и прочее глупостями. Но вдруг что-то из этого все же правда? Тогда можно было бы соединить вместе первое со вторым и… Маомао осеклась. Ему оказалось удивительно просто выложить все, что она годами прятала глубоко в сердце. Она не признавалась в этом никому, даже отцу — особенно отцу, хотя именно ради него это все и придумывалось изначально. Хотелось доказать, что она сможет преумножить и переосмыслить те знания, что ему удалось собрать… — И вместо этого ты стираешь и моешь полы? — она кивнула. — Приносишь мне этот глупый золотой листок тайком и просишь не рассказывать, кто его вернул? — она кивнула снова, а Се Лянь нагнулся и принялся раскапывать аккуратными пальцами лесную подстилку. — Ты ничего не находила и ничего мне не отдавала. Этот листок, — он согнул пластину пополам, потом еще раз пополам и загнал в развороченную землю, придавив сапогом. Потом закидал обратно иголками и для верности накрыл сверху камнем. — никогда не существовал. Его и прочий бессмысленный скарб и людей нужно будет отослать обратно. Она только молча поклонилась. Жест был красивый, на большее она вряд ли могла бы рассчитывать. А-Цин наклонилась, подбирая корзину с бельем. Пора уходить. — Постой! — мальчишка в белом поймал её за плечо. На рукаве остались следы. — Ой, прости! — он принялся было тереть пятно, но она отняла руку. Тогда он, не придумав ничего лучше, вытер грязные пальцы о собственные верхние одежды. А-Цин мысленно взвыла, стоило ей представить, какого отстирывать такой тонкий шелк. Она уже собралась открыть рот, чтобы выругаться на такое небрежение к одежде, как из-за дерева вылетел подхалим принца. Тот обстановку оценил быстро — выбил корзину, изваляв чистое белье в иглах, уронил А-Цин на спину и занес кулак. Все это время он что-то тарахтел о том, что она посмела коснуться, навредить, напасть из-под тишка. Хмыкнув, пришлось изворачиваться, уходя от захвата. Пожив среди грубых мальчишек здесь, на горе, ей пришлось научиться защищаться. Удалось вывернуться из чужих рук и даже подняться на четвереньки. Только тут принц отмер и принялся урезонивать свою взбесившуюся псину. А-Цин, помятая и чумазая, с грустью собрала бельё и собралась уйти во второй раз. — Постой! — снова раздался окрик принца. Она обернулась. Мальчишка тянул своего прихвостня за руку и явно собирался топать следом за ней к обрыву. Она не сочла нужным от них отделываться. Только на следующее утро по недовольным воплям старших слуг и парочки монахов, смотревших на нее волком, поняла, что единожды отстиранными верхними одеждами принца этот инцидент не будет исчерпан… Дверь стукнула. Маомао открыла сухие глаза. Жэньши замер на пороге с лампадкой в руке. Даже в маленьком световом пятне от нее было видно, как же он устал. План был в самом разгаре — он перемещает своих людей, подговаривает верных офицеров гвардии, выдерживает бесконечные потоки брани командующего Лана… Она осознавала всё это — но не могла найти в себе сил сделать шаг навстречу и помочь. Ей не хотелось принимать участие во всем этом. Не было смысла. — Уже рассвет. Ты так ничего и не ела. — с тех самых пор, как Шуйлянь отправили на покой, у них не было постоянных слуг, которым можно было доверять. Всю пищу на яд приходилось проверять каждый раз самим. То же касалось и воды, и вина, и чая. Серебряная посуда, набор противоядий под рукой и строжайший контроль за всеми, кто заходит в помещение штаба. Жэньши уселся напротив, вытащил из корзины свежий хлеб и сунул прямо под нос. Впервые за этот день Маомао почувствовала запах. Тень голода проползла по пустому желудку — она вцепилась в краюху пальцами и откусила кусочек. Жэньши налил воды и протянул чашку. Она прихватила ее второй рукой и продолжила есть — просто удовлетворяя механическую потребность челюстей жевать. — Морить себя голодом — глупо. Не делай так, — он не собирался уходить. Ей не хотелось отвлекаться — от светлых старых воспоминаний, в которых на самом деле было мало матери, но слишком много других людей. Молодых, беспечных мальчишек, веривших в небеса, в их вечный свет и… и что-то ещё. Такое же глупое и никогда не существовавшее. Мать была арбитром и судьей всех этих чаяний. А-Цин, тогда еще А-Цин, редко говорила о том, что думала, но проговаривалась между строк: что нашла человека, оценившего её за талант, человека, которому готова верить безоговорочно и за которым последует, даже если небо на землю упадет. Мать наклоняла голову к плечу и ласково перебирала ей волосы. Точно так же она поступала, когда над городом воняло кострами, когда А-Цин прибегала перемазанная копотью и кровью — и вместо веры в её глазах был только гнев. Они молчали чаще, чем говорили. Особенно после того, как Юнъаньцы взяли столицу. Морщинок на лице становилось все больше, зрение всё хуже, а руки неумолимо лишались прежней ловкости. Маомао казалось тогда, что её собственная увечность подстать этим переменам. Будто бы мать — стержень её жизни, своеобразный якорь, прикрепляющий её и к этому городу, и к этому бренному миру. В тот страшный путь от безымянной горы с природным источником ци, где она видела Се Ляня в последний раз, до медяного дома её провела эта странная убежденность: без нее матери не жить. По отдельности они просто зачахнут и исчезнут. Не обязательно контролировать каждый день и каждый час, но нельзя уходить слишком далеко, чтобы… Чтобы не случилось то, что произошло. И что должно было произойти неизбежно. Она должна была чувствовать, что небеса рухнули на землю, что ей незачем больше жить и некуда идти. А вместо этого она чувствовала себя лодкой без привязи и без гребцов. Порожней лодкой, влекомой дурацким круговоротом… Жэньши встряхнул её за плечи, заставляя вернуться в реальность. Он звучал беспокойно. Звучал совсем не так, как звучит начальник, теряющий ценного подчиненного. — …Приди в себя, поешь и поспи нормально! — он провел пальцами по щеке, задевая мочку уха. Маомао вздрогнула от этого и поспешила отстраниться, фокусируя взгляд на его лице. Они проработали вместе достаточно времени. Она не жалела сил ради блага страны и смешанного народа. Сейчас же пришло время выполнять старое обещание — помочь именно Жэньши восстановить то, что принадлежало ему и по праву, и по способностям. Император болен, единственный законный наследник — скудоумен. Этот расклад смешон и нелеп. Она обещала. Но какой смысл все эти обещания имели сейчас? Когда рухнуло всё? Больше бессмысленных попыток её увещевать раздражал только странный трепетный тон, которого Маомао от Жэньши не слышала более четырех лет. И неприкрытая тревога. Они должны были перешагнуть и оставить в прошлом эту его блажь. Растоптать и уничтожить глупую слабость, которая не приносила никому ни покоя, ни радости. — Какое вам дело, господин? Яд готов, не я — так кто-то другой отнесет его адресату. — она вытащила из-за ворота мешочек с пилюлями и грохнула его на стол. — Вам не стоит возиться здесь с поломанной куклой. Есть дела поважнее. Она не стала смотреть, как он глупо хлопает глазами и не спешит подбирать мешочек. Откинула голову на спинку и приготовилась спать прямо так. Он повозился на столе, потом медленно зашаркал к двери. — Потери выбивают из колеи, но это не значит, что стоит опускать руки и отказываться жить дальше. Были же вещи, которые хочется сделать прежде чем… — Подите вон! — вот сейчас ей мучительно захотелось остаться одной и провалиться в сон. Чтобы он ушел и не пытался больше навязывать свою ненужную заботу и сострадание. Они пришли к своеобразному равенству и так и застыли в том шатком положении, когда послать в лицо и сохранить отношения неизменными можно, только если знаешь, как именно будешь извиняться после. Дверь скрипнула, открываясь, но шагов слышно не было. Значит, задержался у входа. Маомао уже открыла рот, чтобы крикнуть что есть мочи, но… — Приходили из Медяного дома. Принесли записку. Я оставил на столе. Но лучше бы тебе сначала поспать. — Два шага, и дверь захлопнулась за его спиной.