Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Вставай с колен, вдохни смелей свежий воздух!

Нельзя всю жизнь никем быть в серой толпе

Открой глаза, поверь, потом будет поздно!

— Как звали твоего отца, деточка? — А-Цин вздрогнула. Это был первый раз, когда государыня Минь обратилась к ней напрямую после истории с супом. Плечо, которое ей вывихнул за дерзость Фэн Синь в тот день, уже успело зажить. — Му Фушен, сударыня. — ей не было резона врать, раз спрашивают прямо. Но кулаки болезненно сжались под рукавами. — О, бедный мальчик. Он же был лекарем, да? — императрица потянула А-Цин за рукав, стараясь заглянуть в глаза. Засаленная жалость. Приторная и беспомощная. — Его давно нет с нами, как же жаль. — Не стоит, сударыня. — А-Цин попыталась высвободить рукав. Ей не хотелось выслушивать запоздалые сожаления, звучавшие лицемерно. — Тебе сложно было расти без отца, да? Вы с матушкой, должно быть, с трудом справлялись после того, как его не стало? — женщина упрямо держалась за рукав — странная цепкость для той, кому за всю жизнь ничего тяжелее вышивальной иглы поднимать не приходилось. А-Цин сжала зубы. Нужно стерпеть. Уйти потом просушить адонис, чтобы можно было через пару дней измельчить и убрать на хранение в мешочки… — Он был отличным лекарем и так долго мне служил. Жаль, что так вышло. А-Цин сосредоточилась на мысли о том, как проветрит развешанные под карнизом желтые цветы. Как будут тихо шелестеть и горько пахнуть сухие головки соцветий, когда она будет обламывать их и рассовывать по мешочкам. А вдруг собранного всё-таки будет мало? Не нужно ли завтра сходить снова за… — Ты же знаешь, — государыня не думала останавливаться. Продолжала с завидным усердием тянуть на себя рукав. Еще немного — и ткань затрещит по швам, — он не был ни в чем виноват. На это Му Цин вскинулась. К черту адонис — зачем этой женщине понадобилось ворошить прошлое? На кой ей сейчас вспоминать о таких давних делах и… А-Цин показалось, что в тишине отчетливо слышно, как скрипят её зубы. Государыня Мин, наконец-то почувствовавшая интерес к своим речам, продолжила говорить бодрее, не выпуская, впрочем, из пальцев рукав. — Его казнили впопыхах, не успев разобраться… — она запнулась и принялась теребить в пальцах рукав А-Цин, словно свой носовой платок. — Я была объята горем из-за смерти сестры… Велела наказывать немедленно, не взирая на прошлые заслуги и… Я сожалею. Я сожалею, что так вышло. Раздался всхлип. Все так же не выпуская рукав, потянулась спрятать лицо в ладонях. Му Цин дернула руку, но её не отпустили. Вместо этого на запястье упала пара горячих капель. — Виноват был его ученик. Когда поднялась шумиха, он успел улизнуть. Его искали три года — но тщетно. К тому моменту, когда поняли, что виноват он, а не твой отец, казнь уже… — государыня захлебнулась слезами, щедро обливая ими запястье. — Тогда, тогда уже было всё равно… Бедный мальчик, как же мне жа… — Ложь! — А-Цин выдернула рукав из хватки. — Это ложь. Вам не было жаль. Ни его, ни его семью. Ни тогда — ни сейчас. — Что ты такое говоришь!.. — она попыталась снова поймать рукав. На гладких и ровных щеках красиво поблескивали дорожки крокодильих слез. А-Цин расхохоталась. Коротко и зло. Внутри трещали по швам, как тот рукав, остатки сословных предрассудков и глупой безоговорочной веры в праведность облеченных властью, получивших от неба право распоряжаться чужими жизнями. — Вы знаете законы своей страны? Какому наказанию подвергают всех родственников мужского пола, осужденного за государственную измену? Как лишают вдову и дочь всех возможных средств к существованию? Вы лжете — вам не было жаль. Вы насытились чужой кровью — не важно чьей. И больше вас ничто не интересовало! — при слове «кровь» государыня отшатнулась, бледнея. — Мальчик мой… — она попыталась протянуть руку вперед и вдруг замерла. Глаза расширились в изумлении и осознании. А-Цин коротко хмыкнула. — Мою мать пытали в тюрьме. Переломанные ноги, изуродованное лицо, зрение, ослабленное настолько, что нельзя заниматься рукоделием. Она мыла полы в публичном доме последние пять лет, знаете? Глаза императрицы забегали. Вместо былого сострадательного выражения или ужаса в них отражались только брезгливость пополам со смятением. А-Цин сжимала зубы в попытках удержать язвительную натуру в узде, но гнев был сильнее. — Мои труды стоили того, — она усмехнулась, отирая рукавом след с запястья. — Ваш драгоценный сын взял к себе в услужение дочь проститутки и преступника. Я никогда не врала и не скрывала своего имени, но все гадала — неужели никто во дворце не вспомнит скандальную историю? Даже две... — Ты… Как ты… — Я благодарна ему. И все эти годы платила верной службой за оказанное доверие. Но сейчас пришло время расплатиться с вами. — А-Цин повернулась спиной к государыне и уставилась на светлое весеннее небо за подслеповатым окошком. — Моя мать осталась одна в столице. А я уже полгода здесь, с вами. Понятия не имею, каково ей сейчас. Думаю, я сделала больше, чем вы заслужили, сударыня. Она рывком распахнула дверь и вышла прочь. Вслед ей полетело сорванное и жалкое: — Змея неблагодарная! Маомао ежилась от утреннего холодного ветерка. Она вывалилась из сна-воспоминания резко. За окном белел рассвет. На этот раз небо не синело — его покрывала плотная пелена облаков. Гнев пробудил к жизни ощущения: холода, боли в затекших ногах и руках, голода. Это был тот самый момент, когда она осознала, что Сяньлэ пало — и это было правильно и неизбежно. Страна, которая держится на таких, как императрица Минь, не может быть устойчивой. Правитель, не думающий о последствиях своих действий, не стоит того, чтобы его защищать. Не стоит того, чтобы за него умирать с оружием в руках. Она приняла решение тем утром — что больше над нею не будет власти глупых королей. Что те, кто ни во что не ставят своих людей, никогда не получат её преданности. Она стиснула зубы — они были сейчас в том положении, когда осторожного императора, предпочитавшего вялую грызню фракций при дворе, ничего не стоило убрать с доски. У них был неплохой план, достаточное количество союзников и способ заткнуть и совет, и Вэй Лоуцзы. А всего одна пилюля — умрет император, а на его место заступит новый. Она ж сама его выбрала практически десять лет назад. И сейчас, когда терять самой больше нечего, готова на кон жизнь поставить, чтобы пробить ему дорогу на самый верх. К старой мечте — о признании, о возвращении имени, о власти. Ей хотелось снова ощутить это чувство — что над нею нет господ. Что она сама выбирает, кому служить — сама сажает королей и низвергает их. Маленькая девчонка с расколотым золотым ядром. Девчонка, из которой не получилось ни лекаря, ни праведного даоса. Ядовитая змея, теперь уже готовая воспользоваться своими зубами. Жэньши план с убийством рассматривал как запасной. На случай, если риски возрастут. Он надеялся, что после принятия указа императрицы советом, отец-император не станет спрашивать с победителя за своеволие после выздоровления. Глупая и наивная надежда… самая слабая часть этого плана. Чтобы избавиться от угрозы — нужен лишь один смельчак. Легкий шаг — и всё станет правильно. А она — она готова рисковать. Вгрызаясь в подсохшее вчерашнее мясо, она запивала его остывшим чаем. Взгляд зацепился за брошенный вчера в сердцах мешочек с пилюлями воскрешения. А под ним свернутую в маленький квадратик записку. Маомао замерла. Так сворачивала бумаги мать — когда писала рецепты в лавке. Складывала аккуратными квадратиками — так, чтобы можно было опустить в мешочек с травами и не потерять. В медяном доме никто так не делал — ни Байлин, ни даже Мэймэй, перенявшая от матери бесчетное количество привычек — больше, чем сама Маомао. Иногда ей казалось, что Мэймэй была бы лучшей дочерью — почтительной, освоившей материнскую премудрость, сумевшей выйти замуж и обзавестись детьми… А она — Маомао рассмеялась, точно ворона закаркала — так и останется гадким утенком. Недолекарь, недомонах, недопредатель, недошлюха… И что угодно еще "недо". Она доела мясо и вчерашний сыр. Закусила хлебом, запила водой. Гнев вернул ей силы продолжать барахтаться — дал способ положить горе на мельницу общего дела, выжить максимум даже из своей трагедии. Во всяком случае, она хмыкнула тому, как по-свински это звучит, теперь у неё не связаны руки. Она одна на свете — и, сделав своё дело, сможет и принять конец, и сбежать на край света, и сменить личину в очередной раз, оставшись где-нибудь в окрестностях дворца… Она вымыла руки в тазу для умывания с особым тщанием. Ополоснула лицо и вгляделась в медную пластину. Бледное лицо осталось таким же, как и всегда — ни следа свалившегося горя. Ни лишних морщин, ни болезненности. Бесчувственный. Так, кажется, костерил её Фэн Синь — этот тупой мужлан, заводившийся с полоборота и никогда не видевший дальше собственного носа. Мог дрыхнуть с ней в одном походном шатре, а то и под одним плащом — но так ни разу и не заподозрил, что имеет дело с девицей. Она отвернулась от зеркала, перезакалывая шпильку. Квадратик бумаги всё так же смотрел со столика. Дольше оттягивать неизбежное смысла не было. Пальцы дрожали лишь слегка, когда она разворачивала тоненький листочек. «Прости, девочка моя. — почерк у матери был твердый, уверенный и такой же мелкий, как Маомао помнила с детства. — Я знаю, как много ты сделала и скольких трудов это стоило тебе. И всё же пора прощаться. Я знаю, что скоро начнут неметь пальцы и отнимется язык — становиться совсем беспомощной калекой я не собираюсь (ты бы отговаривала, я знаю — поэтому сделаю все сама и попрощаюсь так)». Маомао кивнула. Так и было бы — она лезла из кожи вон, добывая лучшие лекарства, предлагая уйти из медяного дома, отправиться в глушь, подальше от столицы, показаться тому или иному лекарю. Мать качала головой. Потому что отец был лучшим в Поднебесной, и никому другому она не хотела доверять свою жизнь. Глупая женщина, даже спустя пятнадцать лет разлуки не предавшая свою веру. «Оставшись одна, — она продолжила читать, — помни, пожалуйста, об одном: возвращаться назад и исправлять сделанное не страшно; страшно необдуманно делать то, что исправить уже никак нельзя. Ты достаточно пожила на свете, чтобы понимать, что хорошо, а что плохо. Надеюсь, что в конце твоего пути засияет свет». Маомао скомкала листок. Так много — и так мало. Иди и живи как хочешь. Умри за то, что считаешь правильным. Вцепись клещом в того, кому веришь, и не отпускай… — Это была твоя правда, мама. — сдавив бумажный комок в кулаке, она разомкнула ладонь и уставилась на неровный шарик. — Возвращаться сейчас наверх к заброшенному храму — глупо. Святилище сгорело — не осталось даже черепков от глиняной статуи. На скомканную бумагу покатились слезы. Наконец-то она ревела в голос, выпуская из себя скомканную сдавленную боль. Решения принимать всегда было легко. Они рождались под влиянием момента, а потом нужна была лишь сила воли, чтобы не сворачивать с курса и не сомневаться в новой тропе.