Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Плестись по дорогам, не имея ни цели, ни направления, — глупо. Напрягая память, можно вспомнить, чему когда-то учили на горе, — и ничто из сбитых ног, стертых пяток и устало гудящей головы не напоминало движение по течению. Не чувствовалось ни легкости, ни уверенности в правильности. Механически воспроизводимые ритуалы: восстановление сил медитацией, короткие поклоны в ответ на пожертвования прохожих. И отворачиваться от встречавшихся по дороге храмов и кумирен. Прошло десять лет. Трещина в ядре срослась, ци — пусть и во много меньшем количестве, чем раньше, — катилась по телу. Легкость возвращавшихся движений вызывала короткую вспышку радости? Слишком быстро увядавшую под гнетом сожалений. Вперед вели остатки упрямства, но не путь. Пути, согласно учению, естество противиться не будет. Она шаталась от усталости, но продолжала переставлять ноги. Свободы, в том смысле, в котором мечталось — свободы от сожалений и теней прошлого — она найти так и не смогла за те несколько месяцев, что месила грязь юнъаньских дорог. Свободу от ада в собственной голове нужно было искать где-то совершенно в другом месте — никак не на холодных пустых зимних полях. Может быть, она зря так поспешно ушла из столицы? Может быть, вместо побега нужно было закусить губу, остаться при дворе и жизнь положить ради процветания империи? Невысказанные тайны, как и невыплаканные слезы, душили изнутри. Особенно было обидно, что не додумалась зайти на гору Тайцан. Воскурить последний раз благовония в забытом храме, спросить — пусть и глупо просить об этом у низвергнутого и забытого бога — благословения. Хотелось хоть как-то облегчить душу. Слова теснились внутри. Возможно, не стоило врать Жэньши напоследок. Сказала бы правду, предложила свою голову — отсеченную. Голову дважды, а то и трижды предателя. Приняла бы смерть и успокоилась в земле? А может быть, до этого бы и не дошло... Мучительно хотелось рассказать кому-нибудь всю свою жизнь — а потом спросить совета. Что делать со внезапно свалившейся свободой? Куда направить путь, и к чему вообще... Му Цин подняла голову к серым пасмурным небесам. Солнца нет, но и дождя не предвидится. Небеса глухи и далеки от людей — им нет дела до тех, кто ползает по земле. Глупо к ним взывать. А тот дурак, что вознесся так этого и не поняв, — наверняка сейчас пребывает либо в недоумении, либо в праведном гневе. Она ухмыльнулась себе под нос — впереди зачернели деревенские избы. Скоро придется обивать пороги, чтобы... Протяжный собачий скулеж разорвал вечернюю тишину. Хотелось вот так же бессмысленно выть — жаловаться мертвым богам на несправедливость мира. Изливать душу перед табличкой — достоверно зная, что тебя не услышат. А если и услышат, то не смогут ответить. Ей нужно только рассказать — прошлое все равно останется прошлым, его не переиграть. Но по дороге попадались только храмы Цзунь У — и ноги сами проносили её мимо. Не так уж велика птица, чтобы жаловаться верховному божеству и светиться перед дворцом богов литературы своим неудовольствием по поводу устройства небес и всего мироздания. А мелкие кумирни иных богов крестьяне и горожане прятали в укромных местах — и там бы не потерпели чужаков. Она собиралась ночевать в деревне, но местные оказались неприветливыми. Слегка несло темной ци. Но зима — время неблагополучное — это могло само по себе ничего и не значить. Двери перед носом у ободранного даоджана захлопывались. Только в крайнем домике на дальней стороне деревни старуха согласилась поговорить через щель в двери. Му Цин видела лишь кривой нос с бородавкой, подсвеченный из-за спины... — Дальше по дороге иди. Там пустой дом стоит. — Нос убрался от двери. — Спасибо, матушка, — тихо выдохнула Му Цин. За дверью замешкались. — Только вы бы, даоджан, там не останавливались... идите мимо — а то там до вас уже... — дверь захлопнулась резко, а следом послышался скрежет задвигаемого засова и кряхтение. Крайний дом деревни действительно стоял совсем на отшибе. Там было тихо — никакого огня. Но тревожило не это, а легкий флер темной ци, значительно сильнее того, что ощущалось по всей деревне. Неблагополучное место, по-дурацки расположенное вдали от большого проезжего тракта. Сюда заворачивают только те, кто стремится спрятаться... Му Цин не стала стучать в двери заколоченного дома, а тихо заглянула в окно. Тут были наложены печати тишины, и, кроме того, что-то простенькое для отвода глаз — в комнате на кровати в противоположном от окна углу билась, захлебываясь беззвучными криками, обнаженная женщина. В комнате явно был кто-то ещё, так как она, привязанная за руки и за ноги к стойкам кровати, отчаянно задирала голову, неотрывно наблюдая за чем-то в дальнем углу — в том, который не просматривался из окна. «Не советую вмешиваться», — сказал безразличный голос совсем рядом. Му Цин вздрогнула, отпрянув от окна. Фигура в белом замерла, отвернувшись — от неё разило темной ци. Не человек, но и не бесплотный дух — странная тварь... Вид со спины ситуацию не прояснял — на темных волосах был узел ленты, державшей маску на лице, одежды белые, простые, траурные. Му Цин попятилась — и от окна, и от странной твари. Искушение последовать совету было велико. Слишком опасно, слишком... Спина в белом сделала шаг, потом еще один — прочь от дома, прочь от Му Цин, замершей в нерешительности. Знакомая спина в белом, беззаботно распущенные по плечам волосы — они лежали знакомыми же темно-каштановыми волнами. Как завороженная, она наблюдала за призраком из прошлого, тем, кого тут быть никак не могло, — уже практически протянула руку, чтобы кинуться вслед, дернуть за белую ленту маски, заставить оглянуться и убедиться, что... Сверкнула сталь. Угол обзора через окно изменился — теперь Му Цин краем глаза зацепляла нападавшего. Тот от чего-то медлил, оглядывая лезвие длинного загнутого ножа. Му Цин бросила последний взгляд туда, где должна была быть белая, странно знакомая фигура, но не увидела ничего, кроме наползавшего от леса густого тумана. Она решилась. Пары самодельных огненных талисманов хватило, чтобы выбить окно и ввалиться внутрь. Тут же стал слышен истошный крик женщины. Вспышка спугнула нападавшего. Тот замер у двери, сжимая свой нож. Лицо было невозможно разглядеть — его скрывала темная вуаль шляпы. Му Цин бросила нож — практически не целясь, скорее напугать, нежели убить. Человек у двери не попытался уклониться. Выронил оружие, согнулся пополам от боли, зажимая поверхностную надостную мышцу. Шляпа слетела с головы — но он даже не заметил. Мальчишка. До смерти перепуганный мальчишка, прижимающийся спиной к двери. Му Цин не стала добивать. Она метнулась к женщине, отмечая мимоходом, что та беременна и на большом сроке, что привязана она не простой веревкой, а вервием бессмертных, что ноги перехвачены в двух местах — за голеностоп и под коленом, а на широко разведенных молочных бедрах явственно проступают синяки. Времени разглядывать дальше не было, насильник, не успевший стать убийцей, отчаянно пытался нашарить ручку двери. В пару шагов Му Цин преодолела расстояние. Страх. Животный страх во взгляде снизу вверх — не столько перед ней, сколько перед той тварью, растворившейся в тумане. Тварью с таким знакомым голосом и... Она нагнулась резко, подбирая кривой нож — длинное узкое лезвие, покрытое сложными знаками. Вот что проверял мальчишка перед тем, как перейти к делу. Странное оружие — обладавшее собственной ци, похожее на благословленное небесами. Такое может резать вервие бессмертных точно тонкие шелковые нити. Мальчишка резко дернулся — ударяя что есть силы спиной в дверь. Та поддалась — и неудачливый убийца кубарем скатился с крыльца в туман, проворно поднялся на ноги и, всё так же зажимая сгиб шеи, опрометью кинулся в лес. Гнаться было бесполезно, поэтому, задвинув дверной засов, Му Цин обновила блокирующие печати на двери и окнах. Пришлось располосовать руку в трёх местах — но уже своим ножом. Покрытое странными знаками лезвие божественного оружия доверия не внушало. Однако только оно могло помочь с вервием бессмертных. Женщина замерла в своих путах — молча наблюдала за всеми движениями ножа. Му Цин пристально следила за своими руками — не повредить кожу, не пропустить ни одного движения освобожденных рук. Кто знает, на что способна эта женщина или подозрительные знаки на ноже. Срезав последний узел, Му Цин отстранилась. Женщина растирала красные следы от верёвок, сверля спасителя взглядом. И даже не подумала прикрыться. — Переоденьтесь, — Му Цин выудила из цзянкуня запасную одежду. — Нам нужно будет уходить как можно скорее. Он не один. — Женщина только кивнула и поморщилась, потирая поясницу. Узкие одежды были ей коротки и едва сходились на животе. «Месяц седьмой-восьмой», — прикинула Му Цин. Запасные талисманы из сумки перекочевали за пазуху и в рукава, божественное оружие — за пояс, а старый нож — обратно в голенище сапога. Перед тем как выходить за пределы действия печатей, оставалось последнее — Маомао протянула руку к запястью женщины. Та вздрогнула, но не отпрянула. Пульс бился испуганно и заполошно, но жизненные силы матери и циркуляция ци плода были относительно в норме. — Всё будет хорошо, — улыбнулась Маомао. — Спасибо даочжану за помощь, — впервые заговорила женщина. Голос был мелодичный, но хрипловатый после долгих криков. Разглядывать её лицо, распространяться о себе или лезть в душу Му Цин не стала.

***

Они шли ночью по лесу, в сторону проезжего тракта, но не выходя на него. Через глушь болот, туда, где никому не придет в голову искать. Как можно дальше от любых дорог. Женщина шла довольно ловко для человека в её положении, но хождение по ночному лесу для неё было непривычно. Му Цин прокладывала дорогу, не оборачиваясь, но чутко подстраиваясь под шаги позади. Пару раз женщина хваталась за её руку — и приходилось чуть мешкать и слегка сбавлять шаг. Остановились они только спустя несколько часов, перебродив относительно широкий ручей. На берегу росли разлапистые пихты — пара охапок веток и пара одеял обеспечили относительную мягкость постели. Му Цин не рискнула разводить костёр. Они молча сжевали по холодной маньтоу и запили водой из ручья. — Вам необходимо сейчас хотя бы два шичэня сна. Ложитесь. — А как же даочжан? — Даочжан будет охранять. — женщина поёжилась, заворачиваясь в одеяла. Легким прикосновением руки Му Цин активировала вышитые талисманы. — Будет тепло, спите спокойно, — и улыбнулась, завернувшись в теплый плащ. Ночь обещала быть долгой. Лесная тишина, как это всегда бывает, не абсолютна. Шуршал ветер в кустах, шептал ручей по камням. Пролетала ночная птица. А женщина, пережившая изнасилование и покушение на убийство, доверяла незнакомому совершенствующемуся без вопросов. Червячок сомнения завозился внутри Му Цин: вервие бессмертных, божественное оружие, отсутствие темной ци в комнате, только извне... Смертным не стоит вмешиваться в дела небес, а небесные чиновники отнюдь не безгрешны: и если уж вознамерились причинить вред смертному, то сделают это. Просто постараются не светить лицом или устранить свидетелей. Женщина вела себя странно, очень похоже на приманку. Предостережение темной твари, вервие бессмертных — Му Цин не собиралась смыкать глаза этой ночью. Но сложно сказать, кого именно она сторожила, сидя у тихо журчащего ручья.