Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Перед уходом Маомао даже не пытается зайти попрощаться. Жэньши занят делами совета, как и Юйе. Знакомые лекари пчелками вьются вокруг едва пришедшего в сознание императора. А в Медяный дом совершенно не хочется возвращаться. Что же. Пусть Мэймэй побудет теперь почтительной дочерью за неё. Жжет благовония перед поминальной табличкой её матери, проклинает саму Маомао за свои беды. Спираль. Проклятая спираль повторяющихся судеб. Бил колокол, когда она шагала к южным воротам через весь город. На центральной площади были возведены деревянные мостки. Казнили гвардейского офицера, превысившего полномочия. Маомао замерла в толпе, глядя на широкие плечи и осунувшееся лицо Ли Бо. Смягчение приговора — вот всё, что они смогли сделать. По крайней мере — это не государственная измена. Маомао смотрела не отрываясь, как палач натягивает на голову преступника мешок. Она была готова поклясться, что последний взгляд его глаз адресован ей. Но в нем, к сожалению, нет ненависти, только удивление и печаль. Сердце сжалось. Они могли бы разыграть план до конца, могли бы победить — и тогда... тогда не было бы напрасной жертвы, не было бы сироты Нина и еще много-много чего бы не было. Нечистой совести, например. Она не успела предотвратить всё. Утащить Ли Бо прочь, помочь скрыться, придумать оправдание... Тот согласился рисковать за неё — а что она? Маомао смотрела, как медленно тот поднимается наверх по ступеням, как у него выбивают подставку из-под ног... могла поклясться, как слышит хруст шеи Ли Бо и одновременно отчаянный крик откуда-то со стороны южных ворот. Толпа вокруг чуть-чуть помялась в молчании, а потом снова зашумела в полную силу и поплелась по своим делам. Тело спешно снимали с петли, заворачивали в полотно и грузили на телегу. Сейчас повезут за город, чтобы похоронить и не отметить место. Отца казнили так же? А потом везли тело в грубой ткани по прямой улице к южным воротам... Нет, наверное, в тот день на площади было шумнее — государственный преступник, отравитель свояченицы императора. На помост небось летели тухлые овощи, а на площади стоял гвалт. Маомао пошатнулась, вспоминая первый раз, когда увидела казнь — это было пять лет назад, на юге старой Юнъани. Их отряд получил приказ отклониться от исходного маршрута и сначала заняться делом гуна Ши, а потом уже на обратном пути заехать в округ Цзянь... Того выволокли на улицу в одном исподнем. И до самого эшафота так и протащили — со связанными руками прямо носом по грязи. Дряблое, перемазанное землей лицо не переставало верещать и проклинать, пока на него натягивали мешок. Вот уж тут не было недостатка в летящих гнилых яблоках и прочей пакости, недостатка в негодующем крике толпы и... Она знала прекрасно его приговор. Сама стояла за плечом Юаньсина, когда тот его сначала составлял, и потом — когда зачитывал. Доказательства преступления были налицо. Жертвы — по меньшей мере пять городов и как минимум две крепости, в которых гарнизоны были вырезаны под чистую. А что такого сделал Ли Бо? А её отец? Маомао отняла руки от лица. Хватит. Хватит притворяться, что её еще что-то здесь держит. Меж спинами, шляпами, мешками и прочим уже можно разглядеть южные ворота. Маомао пристраивается за повозкой с трупом — им пока что по пути. В этой толпе нет знакомых лиц. Не нужно сгибаться и прятать лицо — провожать из города её некому. А прощаться сама она и не собиралась. Телега попадает в затор — всех, выезжающих на лошадях, тщательно досматривают. Пешим же проще. Людской поток огибает препятствие, несет Маомао с собой вместе. Она глядит последний раз на грубое некрашеное полотно и отворачивается. Там, за аркой ворот, — свобода. Отсутствие любой власти и любого рода принуждения. То, о чём она мечтала долгие годы, запертая в клетке. Она уже в тени свода, а впереди — свет... — Маомао! — раздается вдруг от стены. Тут темновато, но можно разобрать, что там стоит женщина с большим кулем на руках. Маомао толкают со всех сторон, она посередине людского потока и не может остановиться и приглядеться. Вынуждена идти вперед. Скосив глаза, замечает, как куль шевелится. Ребёнок. Тут прошибает от ужаса: глаза встречаются с глазами женщины. Всего на мгновение — и будто время замирает и толпа вокруг исчезает. Это Мэймэй. Реальность возвращается — недовольными вскриками, тычками чужих локтей и надсадным сопением. Толпа уносит Маомао дальше, а Мэймэй с Нином белой траурной тенью остается у стены арочного тоннеля... Му Цин вздрогнула, прогоняя короткое наваждение сна. Небо ещё серо в прогалине лесных крон. Утро наступало медленно. Му Цин смотрела на лицо попутчицы, на то, как медленно светлеет небо и сереет лес вокруг, и думала, что долго они прятаться по лесам не смогут. Потому что срок уже очень большой, а принимать роды лучше там, где есть чистое полотно и много горячей воды. Женщина была странной, с таким лицом и странным спокойствием, что за простую крестьянку её было нельзя принять никак. Пусть она и благодарила даочжана, но не смущалась и не заискивала, как обыкновенно делали мещане или даже благородные, но из глубинки. В то же время никто из благородных, даже при угрозе собственной жизни, не согласился бы бежать, считай что нагишом, не озаботившись даже поиском хоть каких-то своих вещей. Особенно женщина, особенно с незнакомым мужчиной (а Му Цин не сомневалась, что её принимают за мужчину). Оставались только павшие аристократы, привыкшие за годы изгнания к бедности, нищете, позору. Но все ещё не забывшие свое хамское обращение с нижестоящими. Тут можно было и не удивляться тому, что на нее напали. Демоны ли, слуги небес или люди — у них наверняка было бесконечное количество поводов для мести. Му Цин смотрела на лицо спящей. Лицо у женщины было приметное, образцовое для красавицы старого Сяньлэ. Правильные дуги бровей, узкий точеный носик, резко очерченные скулы. Ей бы цветок на лбу — и была бы первая из невест Сяньлэ, благородная госпожа рода Цзянь. Даже родинка у глаза при ней — половина куртизанок Медяного дома рисовала такие же. Особым шиком считалось сделать пятнышко маленьким и светлым, но при этом заметным на фарфоровой коже издалека. После войны никто больше не рисковал такое рисовать. Где теперь госпожа Цзянь? Скорее всего, убита при взятии столицы, а если нет, то стала супругой или наложницей какого-нибудь мелкого чиновника военного ведомства. Вряд ли бы ей, пусть даже после известного скандала, пришлось бы скитаться вот так по дорогам Поднебесной. Даже не смотря на то, какую роль она сыграла в военной кампании, пожертвовав собственной репутацией ради подъема боевого духа солдат. Мало кто кроме высших военных чинов знал, что история придумана, а все свидетели видели что угодно, но точно то, чего не было. Однако девица, которую прочили за не меньше чем за наследного принца, согласилась с планом собственного отца и во всеуслышание объявила о своей поруганной чести. Старый князь же выжал из этой истории всё, что мог. И очень гордился собой. Му Цин восхитилась сначала. Но очень скоро благородный флер с этой истории осыпался как потускневшая позолота. Именно этот инцидент стал аргументом против попыток искать компромиссы и возможности для перемирия. Му Цин ненавидела этот символ борьбы больше, чем что-либо во время войны. Ресницы женщины вздрогнули и поднялись — глаза у неё были светлые ореховые — наверное такие же и были у госпожи Цзянь. Му Цин не довелось познакомиться достаточно близко — так как не мог маленький слуга или генерал, выслужившийся лишь благодаря личной склонности его высочества и ничего не представлявший сам по себе, заинтересовать первую красавицу Сяньлэ. — Доброе утро, прекрасная госпожа! Ресницы женщины дрогнули, и она улыбнулась — будто бы они познакомились совершенно при других обстоятельствах, чем вчерашний хтонический ужас. — Для беглой проститутки этого слишком много, для того, чем я была когда-то, слишком мало. Но спасибо на добром слове. — Она осторожно села рядом, на расстеленное одеяло, поглаживая огромный живот. — Позволите? — Му Цин потянулась ощупать запястье. — Я понимаю во врачевании и... Женщина без тени колебания протянула руку: — Конечно. Я верю. Приятно встретить соотечественника. Му Цин удивлённо подняла глаза. Женщина улыбалась, глядя из-под ресниц. — У вас выговор уроженца старой столицы Сяньлэ. Сейчас его не часто услышишь в глуши. — Женщина мелодично фыркнула. — Когда долго работаешь с людьми, научаешься распознавать по паре фраз. — Вы совсем не удивились? — Я просила помощи и защиты. И помощь пришла. — Му Цин осторожно потянулась ощупать живот, женщина опустила ресницы совсем — полное доверие. А родинка у неё, кстати, была точно в том месте, где её рисовала Меймей в последний год благоденствия Сяньлэ. Это воспоминание отдалось болью. Меймэй пострадала. Если бы Маомао не согласилась участвовать или, наоборот, пошла до конца, то не пришлось бы жертвовать Ли Бо. А так — судьба пугающе повторялась. Только вот старуха из медяного дома больше никого не возьмет под крыло, а Байлин не настолько смелая, чтобы прятать жену преступника прямо в центре столицы. Одним богам ведомо... Но нет никаких богов, чтоб им молиться. Только злая судьба, повторяющаяся круг за кругом. Карусель таких долгов, что не отдать вовек. И вина — вина за то, что все ещё жив. — Я понимаю, что вы скрываетесь, но в таком положении вам лучше держаться населённых мест, а не скитаться по лесам. — Му Цин нужно было продолжать свой путь на юг. Возможно, там, на границе, ей удастся хоть что-то понять. Там, на юге, были иные земли, в которых её не признал бы никто. Призрачная свобода и... Оставить женщину в таком состоянии было бы равносильно убийству. — Как даочжан сочтет нужным. Я пойду следом за ним. — женщина впервые сложила руки и совершила подобие поклона, похожее скорее на малюсенький кивок. Неказистый завтрак из пары сушеных фруктов и кислой лепешки, успевшей слегка зачерстветь, был съеден. Они брели через кусты и бурелом весь день, прежде чем вышли к деревне. Ну, как деревне — скорее маленькому хутору на три двора. Местные старики только покачали головами — бабок-повитух в деревеньке не было, разрешались от бремени как повезёт. Последняя роженица так и вовсе померла родами. Словом, приютить на пару дней могли, а вот помочь... Молодая бойкая крестьянка, сестра скончавшейся, предложила отправиться с телегой её отца до ближайшего города. Было как раз время продавать батат, и тот вез первую партию на рынок. Старик, конечно, поворчал, но за пару медяков сменил гнев на милость. В телеге трясло немилосердно, но утомлённая постоянным бодрствованием последних трех суток Му Цин прикорнула. Женщина же сидела, облокотившись на батат, и бессмысленно причитала: «Мы едем обратно... Мы возвращаемся обратно...» Му Цин провалилась в сон — там на неё снова смотрела бледная как смерть Мэймэй в светлых одеждах. Похожая на мстительного духа из диюя больше, чем настоящая нечисть, с которой пришлось иметь дело позавчера... Проснулась Му Цин от того, что с телеги что-то свалилось. Они были уже в городе, старик на козлах и батат были на месте, а вот женщина... — Куда! — только успела крикнуть Му Цин, а та уже катилась по пыли мостовой. Старик был глуховат, да и они уже расплатились сполна, так что Маомао сиганула следом, приземлившись чуть удачнее. Поднялась на ноги и огляделась. Женщина переводила дух у дверей храма. Храм как храм. Для маленького городка и не очень почитаемого божества приемлемо. Построен, похоже, недавно: над входом пока нет таблички, а ворота еще не успели покрасить. — Ну зачем было так рисковать! — Маомао начала было отчитывать женщину, но та ломонулась внутрь и там опустилась с размаху на колени. Да откуда в беременной женщине такая тяга к причинению себе увечий... Внутри храм выглядел так же как и снаружи: сделанным на скорую руку не шибко умелым мастером. Грубо вырезанная деревянная статуя изображала, скорее всего, воина, но основным оружием его был не стандартный в таких случаях меч, а какое-то другое оружие, схематично изображённое за спиной. Что это такое, понять было сложно. Подушек или, по крайней мере, циновок не было, а благовония в чаше уже прогорели дотла. Но женщина, похоже, не собиралась молиться по правилам — просто сидела перед алтарём, прикрыв глаза и теребя пальцами подол. Му Цин замерла у неё за спиной, наблюдая. Были опасения, что та не в себе. И если бы не пара мельком оброненных слов про беглую проститутку, то в такое можно было бы и поверить. С проститутками же, как и с императорскими наложницами, верить на слово было глупо. Они никогда и ничего не делали и не говорили просто так. Бескорыстие эта профессия вытравливала начисто. Всякий выживает как может — таков их завет. И если проститутка скитается одна и к тому же беременная, то во-первых, это с собой она сделала сама, а во-вторых, ей есть от кого бежать и прятаться. Впрочем, обычно, не настолько, чтобы ей угрожали убийством. Женщина явно рвалась в храм, но молиться — так, чтобы её услышали — не стала. Ну не умалишенная ли? Или притворяющаяся умалишенной... Му Цин уже собралась опуститься рядом, как тут с грохотом ввалился в залу служитель храма — парнишка лет двадцати. Он с первого взгляда признал женщину и всплеснул руками: — Госпожа! Наконец-то вы вернулись. Наш храм очень благодарен вам за щедрое пожертвование, но мы не можем его принять. Подумайте, вам он пригодится, особенно в вашем положении. Женщина не ответила — будто бы слишком была занята молитвой. Но служитель скрылся в боковой двери, чтобы вернуться через десяток мяо с полотняным свертком. Маомао ожидала увидеть что-нибудь вроде дорогих серег, заколок или подвесок, какие обычно богатые клиенты преподносят проституткам и по которым их легко опознать — потому была удивлена. Служитель же по растерянному взгляду смекнул, что они вместе, и решил взяться за Маомао. — Даочжан! Даочжан! Ну хоть вы скажите госпоже, что не гоже отказываться от золотого пояса, когда она в положении.