Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Служитель утянул Маомао за боковую дверцу и там, видно боясь почему-то, что молодая госпожа услышит, принялся вполголоса убеждать. Уж очень ему было нужно избавиться от пояса. — Поймите, что ей от него больше проку, чем нам. С тех пор как она его отдала, я не сплю, не ем, всё думаю, как его вернуть. Будто я тут вор и совесть у меня не чиста. Да ещё старший, как только пояс увидел, да историю услышал, сразу кричать стал, что воров у себя не потерпит и вообще что вернуть его нужно обратно и немедленно. А госпожа пропала, неделю её не видели, хотя до этого пару недель ежедневно приходила. Служитель, одной рукой сжимавший сверток, а другой — рукав Маомао, перевел дух. — Заберите его хоть вы, даочжан! Вразумите её. Я же вижу, что вы вместе пришли, а её по дороге сильно потрепало. До этого, хоть одета она и была просто, одежка была добротная и своя. А сейчас, уж простите подмастерье портного, сразу видно, что на ней ваше платье. И другого, видать, нету. Я не спрашиваю, что у вас такого случилось, что жена одна бегает, да поясами золотыми разбрасывается. Но заберите его, пожалуйста. Маомао вздохнула и взяла сверток, служитель сразу отпустил её рукав, но отходить не стал. — Она мне не жена, — зачем-то уточнила Маомао, перед тем как раздвинуть края свертка. Пояс внутри сверкнул настоящим золотом, а пальцы Маомао непроизвольно сжались. Она повидала в своей жизни очень много золотых поясов. У Жэньши был десяток, по меньшей мере, у добродетельных подруг, в том числе Юйе, тоже по несколько штук. Только вот этот был другой. Его плели и ковали эти золотые листочки во времена расцвета старого Сяньлэ. И этот пояс, как и остальные тридцать девять таких же, Маомао бы узнала на ощупь с закрытыми глазами. Их преподнесли лучшие мастера золотого дела на десятилетие приснопамятного наследного принца Сяньлэ. Этот, с узором из крупных золотых цветов, был когда-то у принца любимым. Маомао нежно провела по лепесткам гладиолуса и длинной стрелке бутонов. Она уже лет семь не держала его в руках. Когда они планомерно закладывали всё ценное, этот пояс всегда откладывали совсем на черный день. Когда она ушла, он всё ещё не был заложен. Так почему же он теперь на руках у красавицы из старого Сяньлэ? — Что она сказала, отдавая пояс? — Что он был дурак, раз дарил такое. Так вот пусть теперь забирает. О ком говорила — непонятно. Я думал сначала, что молодая вдова мужа распекает. А может, про любовника. — Он хлопнул себя по губам и с опаской покосился на Маомао. — Даочжан, я не хотел... Маомао только отмахнулась: — Мне безразличны её шашни. Я только телохранитель и лекарь. Дорога свела. Мы путешествуем вместе, пока жизнь не разведет в разные стороны. — Больше ничего не знаю о ней... — Как давно стоит ваш храм? — Маомао выглянула за дверь, женщина там всё ещё молилась. Это была южная граница Юнъани, считай что император здесь не указ. Много мелких божков, до черта местных божеств. — Мы закончили отделку на прошлой неделе! Очень быстро обернулись, всего-то месяц времени и... — служитель почувствовал облегчение, и его понесло. Прервать поток фактов о постройке было невозможно. Пришлось выслушать о том, кто клал крышу, где покупали лес, краску и добывали инструменты, кто резал статую и как долго обсуждали, похоже ли на генерала получилось, или нет... — В честь кого поставлен храм? — Генералу Цзуйяну, — выпалил служащий. Это прозвище ничего не говорило Му Цин. Скорее всего, это был кто-то из недавно вознёсшихся божеств. А может, просто какой-то чудак, которого местные приняли за божество и поставили храм. Пока что отличить было невозможно. Уловив тень непонимания на лице даочжана, служитель пустился в объяснения, а поскольку женщина продолжала со странным выражением лица взирать на статую и явно в ближайшие пару шичэней не собиралась уходить, то Му Цин пришлось слушать. — Наш генерал вознёсся совсем недавно, тут неподалеку. Хороший был человек, его знали во всех окрестных городах и деревнях. — дальше, как привыкла Маомао, должна была следовать история бравого вояки или добродетельного даоса. Клишированных сказок и первого и второго типа она наслушалась ещё в детстве. Добравшись до средних небес, осознала, насколько в них мало истины. — Цзуйян несколько лет подряд работал тут, на юге. В основном, частным охранником у торговых караванов. Пять лет назад, когда он только начинал, в здешних лесах разбойники кишмя кишели. Юго-восток, старые земли Сяньлэ — сами понимаете. А потом появился генерал — и как-то сразу стало безопаснее. За работу он дорого не брал, банду прихлебателей, кумов, сватов и прочих организаторов путешествий не имел. Только с благородными особо дел не водил — да оно и понятно с его-то именем. В общем, долго он ходил с караванами, работал как проклятый, а всё равно постоянно возвращался на юго-запад. Чаще, впрочем, не сюда, в Ланьлин, а чуть западнее — в Циньлин. Даже слухи ходили, что он там невесту себе присмотрел. И всё деньги копил на выкуп, да подарки всякие. Но кто ж знает, что на самом деле. А красавицу ту так-таки никто и не видел никогда. Я вот с генералом лично знаком был — когда старик мой ездил из Ланьлина в Циньлин со своими тряпками, он с нами ехал. В общем, спас он меня, правда не от разбойников, а когда я ухнуть с обрыва пробовал. Здоровенный был мужик, смугловатый как все южане. Ну и умел же он ругаться! Аж мороз по коже продирал от восторга. Впрочем, он меня, наверное, не вспомнит. Много таких дураков за жизнь повидал... а я как услышал, что дали добро на постройку храма, так сразу добровольцем и ломанулся. А Мань-эр надо мной смеялся за это и говорил, что стройку прокроют и ни один юнъаньский градоначальник не позволит такого... — А как он вознёсся? — О, это замечательная история. В общем, вдруг он перестал заказы брать. А потом пополз слушок, что он уже неделю как в Ланьлине горькую пьёт. Сидит посередь улицы с кувшином. Пьёт и не то воет, не то плачет — ну тут уж слухи привирают: пьян он был, но вот чтоб реветь или кричать — такого точно не было. Я сам видел. С чего вдруг такие перемены — никто точно не знал. Те, кто про любовную историю сплетни распускал, говорили все как один, что умерла та невеста. А если не умерла, то изменила или отказала. И самодур-отец её замуж насильно выдал. А генерал был человеком чести и к чужой жене бы подойти не посмел. Не верю я в это, может, новости какие про семью свою узнал или ещё чего. Не похож он был на такого человека, чтоб от несчастной любви спиваться. Вот я и думаю, что что-то с семьёй. Ну не бывает же так, чтобы человек совсем один был? Правда ведь? А у него тут правда никого не было. Всегда один, а с товарищами по работе — когда с большими караванами ходил — никогда близко не сходился. В общем, одиноко. Так вот, просидел он так недельку с небольшим, подразнил зеленого демона. А потом пропал — и никто его больше ни в Ланьлине, ни в Циньлине не видел. Думали сначала, что пьяный утонул. Река-то тут у нас вон какая — утопленников никогда не найти. Жалко было мужика. Вот так, а потом — прошло месяц или полтора — пришли обозы с юга из Муси... А там — грибы, ягоды. Оттуда ни грибов, ни ягод не возят никогда — потому что самоубийц нет в лес ходить. Там горы древние запретные были, и духи местные за любую попытку на их территорию проникнуть сразу карают. Вот так. А тут — грибы! Ну, спросили у них, конечно. Они же сначала только плечами пожимали. Мол, лес перестал сначала разными голосами шептать, потом детвора полезла осматриваться, а как увидели, что им за этого ничего, — то и остальные рискнули. В общем-то быстро освоились. А с чего вдруг всё поменялось — только плечами пожимают. Догадался кто-то спросить, приходил ли кто-нибудь из чужаков. Они закивали, говорят, да. Был чудной один незадолго до того. Рожа опухшая как с перепою, за спиной лук, а за поясом меч. Спрашивал всё про странности всякие, чудищ и тому подобное. Они отнекивались сначала, да только потом местный юродивый всё-таки байки про лес пересказал. Ну мужик в лес-то видимо и ушёл. Больше не видели, юродивому влетело, но не сильно — что с убогого взять? — и забыли. А через пару недель странности пошли, но их с этой историей не связали. Мало ли кого с перепою на рожон потянет. — И всё? — Собственно, да. А еще спустя дней десяток стал во снах являться — и не опухший, как в последние дни, а ничего себе бодренький, каким его знали. Просил другим рассказать, и коль скоро защита нужна по-прежнему в дороге, то храм ему поставить, благовония изредка воскуривать. Только муть потом какую-то про подушки говорил — что их, дескать, вовсе не нужно. Пусть так молятся. Для скорости, наверное. Хорошие подушки не вдруг у нас найдёшь. Неприятное подозрение закралось в душу. Только один дурак мог... — А какое мирское имя было у твоего генерала? — И еще до того, как служитель понял, чего от него хотят, она уже была уверена, что не ошибается. Служитель же подобрался, воровато оглянулся и, приблизившись, зашептал в самое ухо: — Не принято вслух говорить, у него бывали неприятности из-за этого. А нам так вообще еле храм построить разрешили. — Му Цин ухмыльнулась одними губами, потому что им не разрешали. — Только по вам видно, что вы не из юнъаньцев. Значит, можно говорить. И почему только наш генерал не выдумал себе другое? Жил бы и горя не знал. Слишком честный и прямой был человек. — Так как его звали? — ей уже не нужно было это подтверждение, все и так было слишком понятно. — Фэн Синь. Ну, тот самый, что служил наследному принцу Сяньлэ. Он потому не очень с благородными связывался. А купцы — им не имя важно, а чтоб товар цел был. Он же дело свое знал хорошо и слово держать умел. Словом, имя его все знали, хоть и произносили вслух редко. Так, за глаза, генералом кликали. А теперь он и взаправду генералом заделался. И за всех нас там наверху отдувается, как и при жизни делал.