Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Грохочет гром. Она стала замечать последнее время, что все чаще её преследует этот звук — даже если невозможно понять, в какой именно стороне сверкают молнии. Она задрала голову вверх. Над барханами дул ветер, а на последний клочок звездного неба неудержимо наползали темные крылья тучи. Внутри в такт взмахам этих крыльев перекатывалась ци. Так много ци, что она могла бы, кажется, объять всю эту чертову пустыню и еще осталось бы. Когда-то — лет эдак с тридцать назад, когда поток духовных сил был в разы меньше — ей казалось чудовищно обидным, что Фэн Синь вознесся, а её, сотворившую чудо, склеив обратно разбитое ядро и умножив после этого собственную духовную силу в несколько раз, сочли недостойной небес. Теперь вспоминать об этом было смешно. Силы тогдашние в сравнении с теперешними были словно капля в море. Роптать же на небеса глупо — теперь она могла без жеманства признать, что на небесах ей делать нечего. Всё-таки подозрительно, что погода меняется так резко и в этом нет системы. Годы всё работало как часы: ветреная сопливая весна сменялась безжалостным летом и осенью. А потом приходила жуткая, полная гроз и потоков мокрого песка, зима. Сейчас пора весенних соплей давно вышла, и все ждали неумолимой летней засухи — а вместо неё происходила какая-то чертовщина. Му Цин перегнулась через наметенный и трамбованный край бархана. Внизу мигал огнями лагерь. — Нужно что-то решать… — она протянула тоскливо, обращаясь к палаткам внизу. Источник воды иссяк, нужно либо уходить, либо копаться в земле без особой надежды на успех. — Даочжан! — Му Цин вздрогнула, отступая от края и только после этого оборачиваясь. Линлун ходила по песку бесшумно, её шаги было невозможно отследить. Девчонка едва разменяла третий десяток, и ни богам, ни демонам не известно, откуда она такая. Скорее всего, украли еще ребенком где-то на западе и приволокли с караваном. А потом так и осела в этой пустыне, на самой западной границе Поднебесной, прижатой с одной стороны степями воинственных кочевников, а с другой — высоченными горами. В темноте был заметен только силуэт, но Му Цин была уверена. Никто больше не стал бы искать здесь, никто больше не смог бы подобраться так близко незамеченным. — Пойдем вниз, Линлун. — Как вы узнали, что это я? — Му Цин могла поклясться, что девчонка в этот момент зарделась, хоть темнота не позволяла разглядеть лица. На светлых щеках румянец всегда легко появлялся. — Только ты ходишь так тихо. — они спускались вниз по осыпающемуся песку. Ветер стих, словно по мановению руки, с появлением Линлун на гребне бархана. Что-то явно было не так с этой проклятой погодой. За полотнищем шатра Му Цин ждал таз с прохладной водой – роскошь и расточительство, но она уже отчаялась объяснить этим людям, что это лишнее. Она нетерпеливо закатала рукава и ополоснула руки и лицо. Тихо вернулось на место полотнище входа — Линлун тоже зашла. Это было неприятно, но закономерно. Пора объяснить девчонке… — Я приготовила чай. — та уже стащила сапоги и ступила на чистый ковер. — Вижу. — Му Цин опустилась на подушки перед столиком и разлила по чашкам напиток. Белокурая девчонка уселась напротив, глядя прямо в глаза. Уже много, слишком много раз Му Цин сталкивалась с таким. Они все смотрели на неё словно на чертового небожителя, сошедшего с небес, — молились на неё и краснели, позволяя себе приблизиться, по их мнению, недозволительно близко. Тянули руку дальше, давая волю собственному желанию обладания — запретным, исключительным, как им казалось, — правом на божество. Это нужно пресечь снова — который уже раз за последние 40 лет? Она пригубила чай — и моментально скривилась. Не терпела терпкой сладости этого средства, которое, по слухам, на западе подмешивают в еду мужьям добропорядочные жены. Му Цин резко выплеснула чашку на песок. Линлун опустила глаза на собственные пальцы, теребившие рукав. Её щеки залил румянец. Му Цин вздохнула. — Прекрати заниматься этими глупостями. И прислушайся повнимательнее к тем байкам, что рассказывают у костра про праведных даосов. — Вы и правда принесли обет? Поклялись не нарушать чистоты и поэтому… — она комкала рукав всё сильнее. В том, чтобы не разубеждать окружающих в том, что даочжан — мужчина, были свои чертовы дьявольские недостатки. Хотя они не шли ни в какое сравнение с тем, какие слухи начинали ползти, стоило хоть раз проговориться, как дела обстоят на самом деле. Больше Му Цин не сделает такой глупости. А с досадной проблемой разберется также, как и в прошлые разы. — Мой образ жизни и возможность подчинять себе силы, во много раз превосходящие человеческие, — это не бремя и не награда за аскезу. Это мой добровольный выбор. И ни одна из влюбленных дурочек до тебя не смогла меня переупрямить. — Му Цин скучающе постучала по столику пальцем. — Вылей эту гадость и завари что-нибудь нормальное. Линлун моментально вскочила на ноги и умчалась с чайником наперевес. А Му Цин откинулась назад, прикрыв глаза. Она провела много лет среди жителей пустыни. Их дела стали её делами, их хлопоты — её хлопотами. Жизнь здесь была тяжелая — а хода ни во внутренние земли Поднебесной, ни к кочевникам на севере, ни к горцам на юге не было. Приходилось справляться самим — с жестокими условиями, в которые ставила природа, с неумолимостью людей, посчитавших сборную солянку из людей разных рас недостойной того, чтобы быть принятой на чьей-либо земле. Так они и занимали ничейные. Провожали караваны с востока на запад через пустыню, охотились на местную живность и изо всех сил экономили воду. Му Цин, пройдя из конца в конец всю Поднебесную, осела здесь. И в этих же барханах похоронила старую мечту добраться до запада и посвятить себя поискам универсального средства исцеления. Глупость самой идеи существования такого лекарства оказалась ей очевидна. Вместе с абсолютным лекарством должен был бы неизбежно обнаружиться в мире и абсолютный яд. Ничто не возникает без противовеса — и не стоит взваливать на себя ответственность за великое благо, которое неизбежно породит и не менее великое зло. Здесь, среди людей пустыни, можно было забыть о болезненной вражде одних сытых и довольных людей с другими. Загнанные в невозможные условия существования люди слишком много сил тратили на борьбу за выживание, чтобы грызться еще и друг с другом. Потому Му Цин было спокойно с ними — тут она в полной мере признала истинность даосских постулатов о неотделимости противоположностей друг от друга. Весь подлунный мир жил простой истиной: никому еще не удавалось привнести добро в мир, не привнеся при этом и нового зла. Игра с нулевой ставкой — невозможно выиграть больше, чем потерял, или потерять больше, чем приобрел. Люди внутри себя несут бесконечное противоречие — и чем больше у них свободы, тем более жуткие формы принимают эти противоречия, выплескиваясь в реальный мир. Все под луной сохраняет баланс: добра со злом, истины и лжи, мудрости и глупости. А вот небожители объявляют, что порядок этот у себя нарушили — и чаша весов на небесах перекошена влево. Просто так перекошена, без повода и без компенсации. За так. Глупо, как же глупо было в такое верить… Линлун вернулась и опустила чайник на стол, а потом уже сама, осторожно придерживая рукав, разлила по чистым чашкам. Му Цин пригубила и улыбнулась. — Нам придется уходить отсюда, Линлун. Дальше, в сторону центрального хребта, где есть пещеры. Здесь нельзя оставаться дольше пары дней. — Но даочжан, вы ведь можете… Те, кто познал суть закона, — не возносятся на небеса. Они там не нужны. Не способные ни стареть, ни меняться сами, ни изменять суть вещей, они застывают в гармонии с миром. — Могу, Линлун. Но не стану нарушать ход вещей. Мы уйдем и обоснуемся под хребтом. Останемся там на все лето, а может, и дольше. — А потом, даочжан? Если иссякнет и тот источник? Если перестанут ходить караваны? Если люди с равнины решат, что нам не стоит жить и в пустыне, и придут сюда? — Останемся людьми — погибнем как люди. Или смешаемся с народом равнин, но не станем нарушать порядок вещей. — Тогда какой прок от силы? — крикнула она, глядя практически с ненавистью. Му Цин улыбнулась. Такие речи действовали всегда намного лучше, чем простые увещевания. Еще немного девчонка покричит, а потом разочаруется и пойдет готовиться к отъезду. — Никакого, Линлун. Это рано или поздно осознает любой, ею наделенный. И становится расчетливым скрягой. Совсем как я. Девчонка резко дернула себя за рукав, а потом вскочила, опрокидывая чашку. — Вы неправы, даочжан! — и вылетела прочь из шатра. Му Цин хмыкнула, задувая щелчком пальцев светильники. Изменения погоды волновали её намного больше, чем необходимость перемещения поселения. Она откинулась на свои подушки, приготовившись к очередной полубессонной ночи наедине с дорогами памяти. Чем больше становились запасы ци, тем дольше тело могло существовать без нормального сна и пищи. Однако и чувство свежести или приятства после сна и трапезы также тускнело. После определенного порога проваливаться в сон стало слишком сложно — вместо даже простой неглубокой дремы приходили вереницы воспоминаний — о пройденных дорогах, о встреченных людях. Она потратила много времени, расспрашивая всех встречных о делах богов и демонов на земле. И теперь её память хранила все эти истории вместе со всеми читанными когда-либо медицинскими трактатами. Она искала истину о прошлом так долго, что успела забыть, зачем именно ей было нужно непременно знать правду. Забытому богу не нужно оправдание — ни в глазах небес, ни в глазах смертных. Погибшей стране все равно, за что она пала. Тем, кто на небесах, не бывает дела до тех, кто на земле. А она — она обрела силу и знание, о которых мечтала когда-то. И ей больше нет резона искать правых или виноватых. Для прощения этого слишком мало — а для полного забвения — слишком много. Она крутила эту фразу в своей голове последние лет пять точно. Но из круга воспоминаний не было выхода. Лица, слова и действия преследовали её — как преследуют кошмары. Словно бы даже приблизившись, насколько это вообще возможно, к даосской добродетели, она так и замерла в шаге до — занеся ногу и теряя опору под стопой. Она прошла множество старых дорог за эту ночь, но утро встретило её тревожной кровавой полосой на востоке, со стороны Великой равнины. Мелкие облачка, разбросанные по небу, прямо на глазах начали кучнеть и густеть, а Му Цин, привыкшая доверять своему предчувствию, отправилась проверять лагерь. Раздался крик в той части, где хранили воду, — и Му Цин почувствовала, как чернеет небо вместе с тем, как крепнет внутри неё уверенность: вчера что-то пошло не так. Она распознала среди вопящих голосов спокойную речь Линлун, и сердце ухнуло вниз. Девчонка могла попытаться… Раздался вскрик. И под ноги Му Цин, прямо на мокрый от растекшейся из пробитых бурдюков воды песок, выкатилась отрубленная голова Линлун. Молния прорезала небо и землю. Грянул гром.