Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Он приподнялся на локтях — рубаха смялась и мерзко прилипла к спине. Чертова духота преследовала даже на небесах — будто бы Фэн Синь так и не выбрался из проклятых южных болот. У постели валялись грязные сапоги, от которых несло все тем же проклятым болотом. Фэн Синь грохнулся обратно со стоном. Проклятая каторжная работа — триста гулей за вечер. В обмен на них — полсотни добродетелей. На троих. Быть маленьким божком войны под пятой Шэнь У — не сахар. Сколько гуевых лет такой гуевой жизни? Одинокой, собачьей жизни — в которой даже со своими товарищами разговаривать не хотелось. Он взял этих мальчишек из двух своих самых крупных храмов в надежде, что через пару лет они станут надежными соратниками. Только вот даже спустя годы взаимопонимания они могут достичь только после пары-тройки кувшинов вина. Стоило ли становиться небожителем, чтобы жить как собака. Раньше, порубив нечисть в капусту, он мог не таясь выпить в ближайшем трактире, говорить с людьми и видеть… Не являть божественного сияния Не общаться напрямую со смертными, кроме духовных советников правителя Не проводить среди смертных больше времени, чем нужно для выполнения задания Шавка на коротком поводке. И каждый чих и каждый промах — прописан каким-то мелким писарем из дворца бога литературы. Разок он решил, что за одну ночь в тепле и уюте придорожного трактира им ничего не будет. А спустя сутки его судили за превышение полномочий. Теперь они покупали по три кувшина — в качестве предлога, чтобы завести разговор с местными. Потом рубили гулей в капусту — а после… после напивались тут, на небесах, втроем. Под золотой крышей — маленький хлев. А он при нём — сторожевая собака. Собака. Так его окрестили в первый же день на небесах. Стоило колоколу прозвонить — он еще не успел опомниться от ощущения волчьих зубов, раздирающих шею, — как прозвучало это чертово слово. Шавка наследного принца Сяньлэ. Фэн Синь брезгливо отшвырнул сапоги. Грязь посыпалась. Небеса-небеса. Был бы у него выбор — он бы сюда не сунулся. Шепот за спиной не прекращался ни на мгновение — грязь, лившаяся с языков местных чиновников, была хуже этого вонючего крошева на полу. Се Лянь — насильник. Се Лянь — разбойник на большой дороге. Се Лянь… Сначала хотелось смеяться от такой глупости. Потом — врезать кулаком (и он бил, пока не осознал, что от этого ничего не изменится — разве что к собаке добавилась бешеная). Потом… а оставалось только бессильно стискивать зубы. Раззолоченная праздношатающаяся толпа не смолкала, их слова слеплялись в один гигантский ком грязи. Тогда, при падении Сяньлэ, когда никто не решился им помочь, Фэн Синь с презрением окрестил чиновников трусами. Сейчас — он был готов взять эти слова назад. Трус и предатель хотя бы знает, что он трус. Мерзавцы же вроде них… Таз с чистой водой — вот уж действительно благословение похмельного утра. Плеснул в лицо — холодная. Плеснул снова, вылил пригоршню за шиворот. Холодная струйка пробежала вниз к пояснице. Это избавило от томности. Единственным человеком в этом золоченом курятнике был собственно владыка Шэнь У. Когда к нему приволакивали скрученного после очередной драки Фэн Синя, владыка вздыхал и качал головой, молча выслушивал поток бреда, изрыгаемый жалобщиком, а потом обещал разобраться. Золотые куры по инерции кряхтели еще немного, а потом расходились, оставляя Фэн Синя один на один с верховным богом войны. Тот же просил садиться, наливал чаю и принимался за допрос. Впрочем, подробности дрязг на небесах владыку волновали мало. Он расспрашивал о делах минувших. О Се Ляне, о войне с Юнъанью. Сетовал, что законы небес нельзя нарушать — и вмешаться он сам права не имел, хотя, конечно, сочувствовал произошедшему с принцем. — Он был мне чем-то вроде младшего брата или названого сына. Такого, кого очень хочется оградить от своих ошибок и в то же время очень жаль наказывать за нарушения. Потому что они происходят не из корысти, а из искреннего желания принести мир и покой всем людям. Как жаль, что здесь никого больше эти вещи не волнуют. Только добродетели, только глупая мишура дворцов… Владыка замолкал, глядя вдаль, а потом отпускал Фэн Синя до следующего раза — вручая прямо в руки поручение в мире смертных. Но спустя пару недель они снова сидели за этим столом. Фэн Синь вспоминал вкус вишни и горечь расставания, а владыка Шэнь У сплетал длинные пальцы. И когда Фэн Синь сбивался с мысли и замолкал, поднимал свой светлый взгляд. — Ты многое сделал там, на земле. Многое, хоть, может, и не всё возможное. Теперь у тебя есть время исправить. — Фэн Синь тихо кивал в ответ. А внутри сжимался и трепыхался единственный не заданный вопрос. Владыка был справедлив — и несмотря на безграничность своей власти над двумя из трех миров — не мог пойти против законов небес. Задавать ему такой вопрос — все равно, что обвинять. Обвинять в том, что бросил на произвол судьбы Се Ляня — так же, как и все остальные чиновники небес. Точно так же, как и Фэн Синь — сделал много, но недостаточно. И Фэн Синь молчал. «Что с Се Лянем?» — билось внутри, подбитой, запертой в клетке птицей. Владыка разливал чай по малюсеньким чашкам, придерживая пальцами летящий рукав. Во время непарадных мероприятий он не надевал ни сверкающий доспех, ни серебряные наручи. Просто элегантный мужик, не бог войны — сосед по столику в неплохом трактире. — Я бы хотел просить вас передавать мне больше поручений, владыка. — тот улыбнулся едва заметно. Вот за такую улыбку и легкую тень одобрения можно и грязь, и гулей терпеть годами. — Благодарю тебя, — сказал владыка. С тех пор совместных посиделок стало на порядок меньше, а работы во много-много раз больше. Такая малость, как одобрительный кивок головой на общем собрании богов войны, стоила того. На столе копились принесенные за время их отлучки с небес свитки. Фэн Синь приблизился, перебрал пальцами груду. Голова трещала так, что читать было невозможно, и шептали подавленные волей голоса через духовную связь. Фэн Синь сосредоточился, удаляя из своей головы посторонние шорохи. Вообще он любил возиться с молитвами смертных самому — в конце концов, они были искреннее всего, что происходит на небесах. Плавный поток слов, похожий на трепещущее пламя свечи. Надежда. Наверное, только эти голоса в голове не давали сойти с ума. Они — и возможность спускаться вниз, махать мечом и пускать стрелы. Теперь он мог не бояться остаться совсем без них. Были от божественности хоть какие-то плюсы. Пришлось заставить себя вчитаться в бумаги. Первая пара свитков была об очередных гульих болотах на юге — волей главного бога литературы все такие задания разгребать приходилось Фэн Синю. Еще два были про север. Стяжение нечисти, подозрительные перемещения. Глянув карту на стене, Фэн Синь прикинул. Точки близко, скорее всего, это не единственные такие происшествия в окрестностях того горного хребта. Есть шанс, что придется толкаться локтями с другими мелкими божками войны. Боги литературы горазды только бумагу марать. А толку от их писанины — никакого. Долгие годы после вознесения из головы не шли черные волчьи морды и странная история про богиню и демоницу с горы Муси. Но ни описания таких тварей, ни хоть каких-то упоминаний о низвергнутой богине и застреленной демонице — ничего от писарей дворца бога литературы добиться не удалось. Зато скабрезные стишки его служащие сочиняли мастерски. Да и не только стишки — книжки с картинками тоже плодили в изрядном количестве. Тьфу на них! Последний свиток оказался написан другой рукой. Мелкие изящные знаки — новый писарь завелся? Это был уже не указ, а сводка. Короткая и сразу отвечавшая на все вопросы. Сообщения о подозрительных перемещениях нечести с датами обращения и указанием места. Фэн Синь подошел к карте. Чертовски много нечисти, не только мелкой, выходит? Горный хребет, ответвлявшийся от Циньлина на северо-востоке. Фэн Синь ткнул пальцем в точку, где могли бы сойтись все перечисленные тропы. Зачем всей нечисти туда? Еще раз перечитав перечень мест и дат, он ухмыльнулся. Оказывается, не все боги литературы бесцельно просиживают штаны. А раз так… Может быть, стоит узнать, кому принадлежат эти осторожные знаки. Личность писаря была в разы интереснее ответа на вопрос зачем. А ответ был ниже. Простой и понятный, естественный — всего три слова. «Гора Тунлу открылась». Под ним была резолюция владыки Шэнь У. Короткий приказ: всем служащим верхних небес принять участие в зачистке. Фэн Синь оглянулся на окно — общее собрание он благополучно проспал, стало быть. Солнце — нелепейшая вещь на небесах — было уже высоко. Похожее на распластанный блин, совсем-совсем такой же, как и видимое с земли, с той только разницей, что здесь его никогда не застилали тучи. С момента вознесения Фэн Синю почему-то больно стало на него смотреть. Он отвернулся обратно к карте, скорее всего, выдвигаться небесное воинство станет не раньше вечера. Есть время отмыть сапоги и почистить оружие — чтобы эта стая золоченой шушары не гнобила за неопрятность. Он нагнулся за сапогом — стоило тот приподнять, как сразу же посыпались комья застывшей грязи. Совершенно некстати вспомнились детали далекой юности — по странной шутке судьбы (или проклятию всех вознесшихся на небеса) не желавшей стираться из воспоминаний. Они с Се Лянем завалились после прогулки по окрестностям в комнату постоялого двора, натоптали на половике, потом прямо так, даже не подумав счистить грязь, уселись за обед. Вернувшийся с кухни Му Цин верещал тогда — а они смеялись. Смеялись, наблюдая, как он ругается, но все равно споро намывает стащенные с них сапоги и измазанные подолы верхних одежд. Тогда Фэн Синю казалось, что то, что они едят и смеются, пока он работает, — это естественно. Пока ему не пришлось самому годами шататься по дорогам Поднебесной и самому пришивать отлетающие подметки. Пока, оказавшись на небесах, он не осознал, что даже здесь грязь с собственных сапог счищать придется самому. Для него воспоминания о юности были отрадой, времена, когда он был подле Се Ляня, — светом, единственным, к которому хотелось вернуться. Быть рядом — безразлично где: в монастыре, на небесах, в военном шатре. А была ли эта память для других такой же ценной? Он же тогда давно, после пары слов Се Ляня, поверил, что Му Цин притащится на небеса, будет выслуживаться среди тех, кто плевать хотел даже на принца, не то что на его старых слуг… Фэн Синь сковыривал засохшую грязь пальцами, вспоминая, как в первые дни прочесывал небеса вдоль и поперек в поисках знакомого лица. Потом спрашивал — у всех и каждого — в чей дворец пошел младшим служащим старый знакомый. Его встречали смехом. Глупыми шутками и потоками грязи. Фэн Синь до сих пор не мог забыть толстую рожу северного бога войны, к которому полез сразу после общего собрания: «Как твоя дурья башка могла подумать, что здесь кому-то сдастся чей-то мелкий слуга? Его имя помнят только из-за его глупого хозяина, оскорбившего законы небес, в том числе там, что не умел выбирать себе людей! Пшёл, щенок!» Фэн Синь не полетел с лестницы кубарем только потому, что был уже неплохо подготовлен к такой реакции. Только больно стукнулся коленом. Сидел прямо там, потирая ногу и глядя слезящимися глазами на безжалостное незатмиваемое солнце небесной столицы. Крупные куски грязи составили кучку на каменном полу. В тазу для умывания еще оставалась вода — Фэн Синь стащил его на пол, уселся рядом и по очереди окунул сначала один, потом второй сапог. Проклятущая грязь… но лучше уж возиться в ней, чем слушать то, что мелят языки раззолоченной публики. Хуже всего всё-таки было одиночество. Му Цин носа на небеса не казал. И, наверное, не покажет. Сколько лет прошло с того момента, как они виделись последний раз? Живут ли столько смертные? Почему-то юношеские годы закристаллизовались в памяти, а вот десятилетия, проведенные на небесах, прошли словно бы мимо — он сбился со счета прошедших лет. Мутная вода в тазу плеснула в последний раз. Фэн Синь натянул мокрые сапоги, вытирая руки о штаны. А потом замер, уставившись в окно. Безжалостное солнце не желало быть милосердным — и глаза слезились так, как никогда не бывало в смертном мире. Тишину прорезал гром. Фэн Синь не сразу понял, что это за шум. Никаких туч и никакого дождя отродясь на небесах не видели. Никаких гроз. Все они ползают ниже небес, проливаются на смертный мир. Раскат грома повторился, а вместе с ним послышался и заполошный звон золотого колокола. Видимый участок небосвода прорезала вспышка, похожая скорее на молнию, чем на обычный столб золотого света. А потом — Фэн Синь замер так глупо: в мокрых сапогах на полу в окружении кучки грязи и таза — пялился, как появляется фигура с длиннющей саблей в руках. Она мелькнула в столпе небесного огня, а потом скрылась за крышами других дворцов и краем подоконника. Му Цин? Фэн Синь вскочил, сбивая и переворачивая таз прямо на кучу грязи и тут же наступая в полученное месиво. Чихать! В спешке он едва успел схватить цзянь, лук и плащ. Давно не приходилось так бегать. Чужое, похороненное в прошлом имя билось где-то в горле. Прочие небожители лениво высовывались из своих дворцов, возмущаясь грохоту и переспрашивая друг у друга, кто мог так беспардонно нарушить их покой. Часть толклась на улице, попадалась под ноги, злобно шипела — Фэн Синь огрызался в спешке. Глупая, случайно вспыхнувшая надежда требовала скорейшего подтверждения. Ему было не до расшаркиваний. Только на площади он замедлил шаг. Фигура в черном. Низкая. Гигантской сабли больше не видно — как не видно никакого другого оружия. Стоит спиной, прижимая к бедру цзянькунь. Он ведь всегда таскал свою безымянную чжаньмадао так? Небожители стояли широким кольцом, выступать вперед никто не желал. Шептались они тихонько, но Фэн Синь, продиравшийся через них, все же услышал: Повелитель грома? Неужто новый повелитель грома Протянул руку, дернул за плечо на себя, заставляя обернуться. А потом то ли всхлипнул, то ли прошептал: — Му Цин, ты? Ответом ему стал полный ненависти взгляд знакомых темно-серых глаз.