Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Фэн Синь — слабак. Его ци не пульсирует и не переливается, как у владыки или у нее самой. Собственная продолжала бушевать, хоть в южных болотах справляться стало проще. Там, в отличие от дворца Сяньлэ, удалось выспаться. Фэн Синь смешно мялся вечером после зачистки, повторяя, что они не имеют права злоупотреблять полномочиями. Но потом сам с наслаждением сидел в чистом платье и щедро заливал местную стряпню вином. — Ты не будешь? — спросил робко. А потом быстро сообразил, что сморозил глупость. — Прости. На небесах пьют практически все, и я забыл, что вы даже после вознесения не обретаете свободы от обетов. — Какая долгая память… ты же вроде часто приказы исполняешь. Так чего так на еду набрасываешься? — Не велено по кабакам шататься. Уж лет сорок как не был в нормальном заведении. Му Цин заржал в голос. — Я конечно знал, что ты осел, помешанный на правилах, но чтоб так… — Станешь помешанным, когда за каждую ночевку после миссии полощут всем дворцом литературы. И порицанием в мире смертных стращают. Нас всех троих… — Так ты с прихвостнями был? — А с кем еще мне… — С кем угодно. Всяко больше доверия стоят, чем подосланные шпионы. — Ты! — Вернемся и проверим. Скажут ли хоть что-то. Не сказали Фэн Синь через пару недель пришел сам. Прикрыл двери за собой, глупо застыл, глядя на внутренний двор. Сад был запущенным, но всё еще очень живописным. Посаженное ими втроем вишневое деревце за прошедшие годы стало большим и развесистым. — Я забыл о нем. — Ты громче всех кричал, что больше не придется за ягодами на гору Тайцан мотаться. А в последнее лето оказалось что… — она осеклась, вспомнив, почему лето оказалось последним и сколько усилий тщетно потратил и Се Лянь, и другие, чтобы исправить ситуацию. — Оказалось, что оно слишком мелкое, чтобы цвести. К тому же плохо прижилось. Плохо прижилось – отдалось в ушах. Верно. Плохо прижилось на чужой земле. Как Линлун, глупо погибшая ради своей дурацкой идеи о новом городе под каменным утесом. Пальцы сдавили рукав — практически до боли. Перед глазами снова прокатилась белокурая головка с широко распахнутыми светлыми глазами. Закон пустыни: пошедший против своих должен быть немедленно казнен. Амбициозная, глупая девчонка, не пожалевшая своей головы ради какой-то глупости. Му Цин снова поежилась — её слова, по крайней мере косвенно, повлияли на решение Линлун… Рука Фэн Синя приземлилась на плечо. Му Цин вздрогнула, приходя в себя. — Тоже воспоминания донимают? — Да… — она протянула неуверенно. — Я постоянно вижу его во снах. Каждый раз думаю, что мог бы просто возмутиться или вернуться назад через полдня… Что мог бы его не потерять, чтобы не остаться совсем одному. — Фэн Синь замолчал, а потом выжидательно посмотрел на неё. Он жаждал разделить воспоминания о прошлом. И отсутствие ответа воспринял бы как оскорбление. — Я долго скитался после смерти матери. Она скончалась слишком рано — из-за своей болезни. И… — Му Цин подняла глаза наверх, к кроне вишни. Слез давно уже не было, осталась только тихая грусть. — я жалею, что не проводил с ней так много времени, как стоило бы. — Ты из-за этого тогда ушел? — Ушел! Ха… — Му Цин махнула рукой и уселась на крыльцо галереи. Рассказать правду о себе сейчас — а зачем? Сейчас, на небесах, приняв мужской облик, она наконец-то могла избавиться от всех глупых неудобств. Так к чему трезвонить о досадном прошлом и выкладывать вспыльчивому и подозрительному мальчишке о своих не самых правильных поступках. — Я ушел, чтобы позаботиться о матери. Я не знал тогда, что у нее осталась в запасе всего лишь жалкая пара лет. — Фэн Синь уселся рядом. Его кулаки были плотно сжаты. — Я не думал, что ты тогда сказал правду… — Му Цин не успела подавить горький смешок. Они тогда были на равных — Фэн Синь не доверял ни единому её слову, она же была уверена, что те немногие разы, когда этот дуболом принимал её сторону, — дань уважения расположению наследного принца. Теперь они снова на равных: Фэн Синь — пес, потерявший хозяина, она — даос, сверзившийся со своего возвышенного пути. Но означают ли прошедшие годы, что им пора начать доверять друг другу? — Определенно нет, — она хмыкнула желчно и отвернулась. — Я… — Фэн Синь замялся. Судя по звукам — нервно тер ладони друг о друга, не в силах выговорить то, что придумала его глупая голова. — Я хотел сказать, что… Хотел сказать. Вот черт! Му Цин повернулась. Он сидел рядом красный и до скрипа стискивал кулаки, глядя на песок дворика. На лице отражалась мучительная умственная деятельность — она еле смогла подавить смешок. — Прости меня. — он прошипел это тихо, едва слышно. Глаза теперь были закрыты. Правильный, аж тошно — мелькнуло у Му Цин в голове. Она оглядела красную рожу и стиснутые кулаки еще раз и уже собиралась отвернуться к вишне в саду, как с тихим вздохом Фэн Синь открыл глаза. Она замерла. Вместо взгляда побитой собаки в светло-карих, практически желтых глазах плескалась надежда. — Прости меня, — повторил Фэн Синь, пристально глядя в глаза. Захотелось спрятаться от него, уйти подальше и не видеть… — я хочу сказать, ты был на нашей стороне всегда. Ты ушёл, и я пожалел об этом практически сразу. Думал, что если бы не срывался не по делу, то был бы… — Я бы ушел все равно. Мать в столице, у вас было больше шансов справиться без меня, чем у неё. Фэн Синь кивнул и повесил голову: — А как там, в столице? — спросил он тихо. — Юнъаньцы быстро обезвредили всех мародеров в окрестностях. Стало относительно спокойно. Только вот очень страшно, что тебя кто-то узнает и сдаст. — Обошлось? — Обошлось, но были тяжелые ситуации. Особенно когда приезжал маршал Лан… — Лан? — Он вел объединенные войска Юнъани на последний штурм. — Аааа… — Бухал по кабакам, девок обижал. — Вот урод! — она вспомнила, как Лан согласился оставить сына в столице только с условием, что тот будет жить при канцелярии. Как они с Жэньши возились с мальцом, обеспечив тем самым признательность командующего южной армией. Спустя всего несколько десятков лет так врать… — Мерзко… — выдохнула она. Разговор стал совсем уж бессмысленным — Му Цин перестала прислушиваться и только изредка кивала Фэн Синю, решившему вдруг ни с того ни с сего излить душу. Кажется, он рассказывал про свое прошлое, про годы, проведенные в мире людей. Му Цин разве что зацепилась за одну мысль — он не сказал ни слова про Цзянь Лань. Мог ли Фэн Синь сам подослать своего служащего к бывшей полюбовнице? Выпроводив назойливого гостя за дверь, она засобиралась. Нужно было закончить визиты вежливости.

***

Оговоренный срок длиною месяц истек. Ци пульсировала в теле так же противоестественно бурно, как и раньше, — а вот из дворца Шэнь У не пришло приглашения. Му Цин, несмотря на то что в пустыне активно строили первый храм, не собиралась больше задерживаться на небесах. Пора было напомнить владыке о себе. Во дворце Шэнь У, как и в прошлые разы, было пустынно. В отличие от, например, дворца верховного бога литературы, где всегда кипела жизнь или создавалась видимость бурной деятельности, — Му Цин не смогла разобраться. До дальней комнаты-кабинета, где владыка принимал её в прошлый раз, удалось добраться, не встретив ни души. Она замерла перед золочеными створками, готовясь стучать. Последнюю грубость — зайти без приглашения — ей, скорее всего, простят. А дальше — после низвержения все это перестанет быть важным. Положив руку на дверь, готовясь её толкнуть, Му Цин почувствовала тот же бурный поток ци, что и в прошлый раз. Ци колебалась внутри комнаты упругой волной, резонируя с той, что бушевала внутри. Глубоко вздохнув, она стукнула в двери пару раз, а затем вошла. — …Ланнаню, пусть зайдет ко мне, — владыка был не один. Перед ним в поклоне замерла та гордая женщина из дворца бога литературы. Наньгун, кажется? Ци бушевала в комнате, согнувшуюся женщину этот поток едва не сбивал с ног. Владыка же, облаченный в свой извечный, похоже, серебристый доспех, нервно теребил руки. Что они больше не одни, первой спохватилась женщина. — Повелитель Грома, что вы тут забыли! — она подхватила бумаги на столе и прижала к себе. Владыка поднял глаза. Жуткий, прожигающий взгляд. Казалось, по радужке, в такт колебанию ци в помещении катятся серебряные искры. Несмотря на давление, Му Цин всё-таки разлепила пересохшие губы: — Я прошу сослать меня с небес. Обговоренный срок прошел, и моё решение осталось неизменным. Владыка откинулся на спинку стула и сипло рассмеялся. Как только зрительный контакт прервался, Му Цин почувствовала облегчение. Веселье продолжалось недолго, владыка снова уставился на неё — и от этого захотелось прижаться к земле и стать как можно меньше. — Вы – Повелитель Грома. У вас есть обязанности и перед своими верующими, и перед небесами. Возвращайтесь в свой дворец. Му Цин попыталась возразить, но задохнулась от направленного потока ци. Склонилась практически пополам и повернулась к двери. — Что им всем так не сидится на небесах, а? — выдохнул владыка, кажется, обращаясь к Наньгун — как же её по имени? Му Цин высыпалась за дверь и замерла там, ухватившись за колонну. Её место все равно на земле, меж своих людей. Пусть она рассчитывала уладить дела миром, но слова владыки о долге не возымели никакого эффекта. Она споро зашагала вниз к косогору, откуда открывался вид на мир людей, и, примирившись, сиганула вниз. Над пустыней клубились тучи, ветер гонял песок. Все люди попрятались в убежища — и Му Цин зажмурилась, закрывая лицо, нос и губы рукавом. Песок хлестал нещадно — но она не чувствовала ни боли, ни желания спрятаться. Она резко распахнула глаза. По крайней мере, один плюс в божественности был. Мелочи вроде того же песка мешали не сильно. Она подняла голову, глядя на расколотую ударом сабли скалу. Дурацкая ошибка, совершенная под давлением обстоятельств. На краю обрыва застыл то ли камень, то ли человеческая фигура. Сквозь песок было не разобрать. Му Цин прищурилась. Вроде бы чуть-чуть шевелится, да и отворачивается от потока песка. Му Цин полезла наверх. Сгорбленный старик застыл на краю, глядя вниз. Как уж он смог в таком вихре разобрать шаги за спиной — неизвестно, но обернулся споро. Му Цин признала при скупом освещении эти кустистые брови и морщинки в уголках слезящихся глаз. Это был названый отец Линлун. Чудаковатый старик, мастер на все руки. Он не имел никакого значимого положения в группе кочевников, но при этом с его мнением считались. То же решение вернуться в становище под главным хребтом было принято с его одобрения. Старик не стал ничего говорить, только махнул рукой вместо приветствия и повел за собой. Она последовала за ним — сначала по крутым камням, а потом и по вязкому песку. Он жил на отшибе, в одиночку. Большая часть группы перебралась в новое каменное убежище. Откинув внешнее полотнище, он быстро юркнул внутрь, Му Цин последовала за ним. Сбросив набитую песком обувь и верхнюю одежду, они забрались внутрь. Му Цин бывала тут не единожды. Тонкая циновка на полу, лежанка в углу и тонкий деревянный поднос, заменявший стол, были ей хорошо знакомы. Все было на месте, только в углу стояла маленькая, в треть человеческого роста, статуя. Пока еще недоделанная — у неё не было лица. Наверняка старик вырезал её для еще недостроенного храма. — Тебе не стоит это быть. — старик опустился на циновку и потянулся к статуе. — Не стоит её доделывать. — Му Цин присела рядом. Хотелось рассказать о том, как хочется вернуться обратно. Как жалко Линлун и насколько зря она совершила свою глупость. Старик взялся за тоненький резец — принялся размечать тонкими штрихами контуры лица. Ему не нужно было оглядываться. В конце концов, они провели бок о бок более двадцати лет. — Не вини себя в том, что сделала Линлун. — старик не отвлекался от каменной болванки, будто бы не слышал её слов. — Ты познаешь дао, стремишься уподобиться демонам и небожителям, застывшим навечно в своей неизменности. Она же — человек. И решение приняла человеческое. — Статуя не нужна. Я ухожу с небес. — Му Цин сжала торчащий край пояса. Старик же продолжал заниматься своим делом. — Я останусь здесь с вами. Это моя жизнь. — Старик стукнул долотом. Потом еще раз. Мелкая каменная крошка покрывала уже половину циновки. — Ты не можешь, — он говорил спокойно, словно объясняя непослушному ребенку простую истину. Му Цин стиснула зубы. — Ты больше поможешь нам, если будешь там, на небесах. Му Цин поднялась резко. Мир перевернулся с ног на голову. Её не было всего месяц, а они уже успели смириться. Глупо из собственного упрямства настаивать. Так, значит, приходит время уходить? Она обулась и задержалась на пару мяо в тамбуре палатки. — Вы скучаете без Линлун? — она обернулась, ухватившись за внешнее полотнище. Через внутреннее было только смутно различим огонек лампады. Только стук долота и сыплющейся на циновку каменной крошки. Му Цин отдернула полотнище и вышла прочь, в непрекращавшийся песчаный буран. Прежде чем покинуть строящийся посреди пустыни город навсегда, решила посмотреть последний раз. Пришлось снова подниматься по вязкому песку. С каждым шагом вверх она почувствовала, что действительно уходит. Отстраняется от людей, принимает очередной дурацкий выкрутас судьбы, которого не желала. Стоя на краю разлома, Му Цин сжала складки верхнего платья. За бураном не было видно ничего. Зачем же старик стоял тут? Она закрыла глаза и закричала, что есть мочи, не ощущая ни хлещущего по лицу потока песка, ни стекающих по щекам слез. Она плакала последний раз в земной жизни. Прощалась. Впереди — бесконечные годы одиночества, среди лживых улыбок и старых, мучительно знакомых лиц. Но люди здесь верят в неё — значит есть, ради чего продолжать. Му Цин открыла глаза. Теперь её слепило солнце. Бушевавший над пустыней ветер стих, а вместе с ним прекратилась и безумная пульсация ци. Это ощущалось как освобождение. Через пару дней владыка созвал общее собрание. От него тоже больше не исходило мощных волн ци — словно бы он смог подчинить свою энергию, и та текла теперь исключительно размеренно, подчиняясь его воле. А, может быть, дело было в том, что Му Цин успокоилась и приняла неизбежное — и вместе с этим снизилась чувствительность?