Не сдавайся

      Чонин достал родителям два билета на спектакль «Шурале», с которым он выступал впервые официально. Он знал — придут некоторые его преподаватели из Вагановки, потому что увидели его имя на афише, придут другие знакомые, далёкие от балетного мира, но при этом готовые поддержать друга.       Репетицию солистов назначили на десять, в двенадцать — репетиция кордебалета, потом два раза прогоняют на сцене общую, чтобы точно закрепить, а потом должна полным ходом пойти подготовка артистов к спектаклю. Костюмы, бутафория, грим, причёски — ко всему этому требовалось как можно скорее подготовиться, чтобы блистать перед многочисленными зрителями. Планировался аншлаг, не осталось ни одного свободного места, все хотели посмотреть на дебют новой восходящей звезды.       Репетиция солистов прошла отлично, после неё Чонин решил легко перекусить. Греча в столовой при театре удалась, в стакан налил воды и направился прямо к столу, за которым в одиночестве сидела Карина. Она, кажется, до репетиции кордебалета уже размялась, на ногах красовались розовые гетры, а волосы были повязаны в привычный хвост. Ким заметил, что на первой репетиции у неё тоже был этот же самый хвост, а потом она стала, будто специально, теряться в толпе, и он совсем упустил её из виду.       — Я присяду? — спросил он, ставя поднос напротив Карины. Та подняла взгляд от телефона и кивнула. — Привет. Как дела?       — Нормально, — она ковыряла вилкой ту же самую гречу. На тарелке перед ней так же лежала половина варёного яйца, а в качестве десерта лежал творог. В стакане, как и у Чонина, у неё плескалась вода. — Ну что, наша маленькая звёздочка, готов к дебюту?       Они не заметили, как перешли на «ты» — всё же у них была не особо большая разница в возрасте, напрягшись, они со смехом даже вспомнили, что как-то видели друг друга в академии, выступали оба в балете «Щелкунчик» — она была феей Драже, а он был корифеем в одной из массовых сцен, но после этого не виделись и не общались. Оказалось, что это был выпускной спектакль выпуска Карины, и из того состава выпускников лишь она и оказалась в Мариинском — её танец, лёгкий, словно самый настоящий танец феи, заворожил хореографов, и ей предложили, как и Чонину, заключить контракт до выпуска. Только она до выпускного успела ещё выступить с парой спектаклей, а потом…       А потом она отказалась рассказывать, что было.       За время разговора тарелки опустели, стаканы тоже, Чонин чувствовал относительную сытость и решил, что время до общей репетиции убьёт в одном из залов со станком, чтобы сохранить тонус мышц и, конечно же, растяжку. Карина в это время крутила в руках вилку, будто бы не знала, что ещё сказать, а потом решила, что лучше будет промолчать. Ей достаточно слухов.       — Что ж, я пойду, скоро репетиция кордебалета, — Карина встала из-за стола и подхватила поднос. — Не вешай нос и не бойся — первый спектакль покажет тебе, что балет, наше ремесло — это здорово.       — Я и так знаю, что это здорово, если отбросить вечно болящие ступни, — хмыкнул Чонин и глянул на ноги Карины. Ступни плотно были скрыты балетками, так что нельзя было рассмотреть ни кривых пальцев, ни почерневших ногтей. Даже сама природа говорит, что такие движения, такая жизнь — это нечто противоестественное, но раз появился спрос, будет и предложение. — И диеты.       — Тебе так не нравятся диеты? — Карина решила постоять ещё немного — всё же театр она знала как свои пальцы, ей ничего не стоит пройти коридорами до нужного зала и при этом не потеряться в процессе. — А мне кажется, это потрясающая возможность следить за фигурой.       — Порой хочется позволить себе шоколад, знаешь, но давишься заменителями и горьким шоколадом, — Чонин, такой молодой, такой глупый по мнению Карины, расплылся в улыбке. — Но ничего…       — Позволяй себе порой хоть что-нибудь из этого. Бывает трудно не сорваться, — и Карина пошла относить поднос на раздачу.       Совместная репетиция заставила хорошенько попотеть, потрудиться, и кто-то из корифеев непременно начал жаловаться на судороги. Ему протянули иголку, и совсем скоро мужчина перестал страдать, расплываясь в улыбке. До спектакля оставалось немногим больше трёх часов. Чонин, кажется, стал заметно нервничать, потирал ладони, прима спектакля, старше его на каких-то пять лет, постаралась его ободрить и успокоить, но он нуждался не в её словах.       Ему хотелось, чтобы именно Карина была рядом.       И почему же её задвинули в кордебалет? Хореограф по фамилии Бён, кореец, как понял Чонин, постоянно просил кордебалет на неё ровняться, хотя она была во втором ряду с краю. И было видно, как остальные балерины щерились, оборачиваясь на неё, как сама Карина краснела и отворачивалась, а Чонин понимал — кажется, ещё чуть-чуть — и ей в пачку воткнуть иглы или натрут платье на выступление стекловатой. Мужчины в академии не подкладывали друг другу свиней, наоборот, держались вместе, а женщины всегда были изобретательны на месть и не скупились на силы, чтобы быть главной даже на обычном выпускном спектакле даже не своего курса.       Началась суета, подготовка к спектаклю. Декорации уже давно стояли на сцене, костюмы подготовлены, и гримированный Чонин несколько раз осмотрел собственный халат и оставшуюся часть платья на предмет чего бы то ни было. Может, кто-то из корифеев метил в премьеры именно в этом балете, потому мог воткнуть лишнюю булавку, но всё оказалось чистым. Он немедля оделся, ассистент помог затянуть резинки и застегнуть невидимые глазу молнии, и Чонин был готов.       Кругом носились люди, балерины, кто-то что-то говорил, смеялись, была привычная театру суета. Кто-то приглашал другого в ресторан после спектакля, кто-то говорил, что не против выпить бутылку шампанского, потому что новый сезон открывается именно «Шурале». Чонин взбодрился. В зале его будут ожидать родные и друзья. Всё пройдёт отлично.       Свои партии Чонин знал отлично — настолько, что мог станцевать их с закрытыми глазами и ушами, слыша только, как ритм отбивается пуантами по полу сцены. Но всё же ему стоило быть осторожнее.       Прыжок — и вот он летит вперёд, не зная куда, в глазах помутилось, в ушах зажужжало, а весь зал встал на ноги и ахнул. И Чонин понял, почему — он летел прямиком в оркестровую яму, прямиком на струнные, попытался хоть как-то сгруппироваться, но не получилось.       Он приземлился на пол, снеся пюпитр с нотами, что разлетелись вокруг него, и почувствовал, что совсем не может встать. Правая нога ныла, была выгнута в неестественном положении, под ней расползалась лужа крови. Взглянув наверх, он увидел два женских обеспокоенных лица — мамино и Карины. И только когда он увидел, что на глазах Ю собираются слёзы, он понял, что, кажется, на этом его карьера, как премьера, закончена.