Не сдавайся

      Спектакль был позорно сорван. Конечно, так говорил самому себе Чонин, когда его везли на скорой в больницу. Ввели обезболивающее — он практически не чувствовал ноги, не видел её, боялся, что её в принципе придётся ампутировать. Он не чувствовал, кажется, ничего, лишь лежал на носилках и, будто автоматически, говорил с фельдшером, который, видя его состояние, задавала всякие вопросы.       — Что, давно в балете?       — С детства.       — Очередной спектакль?       — Первый официальный.       Разговор не клеился — Чонин хотел молчать и пялиться в потолок скорой, которая подскакивала на лежачих полицейских. По Невскому проспекту они проехали без проблем на включённых мигалках, а совсем скоро закрылись двери операционной.       Чонин проснулся в кромешной темноте палаты. Он был там один — родители оплатили специально, чтобы он мог избежать навязчивых вопросов от соседей. Грим кто-то заботливо смыл, видимо, волосы тоже вымыли. Первое время Чонину явно будет тяжело даже нужду справлять, потому что он ногу не чувствовал выше колена. Хорошо, что не бедро сломал — это намного сложнее. И он бы не восстановился. Никогда.       Утром принесли еду — обычный больничный завтрак: геркулесовая каша, из которой пришлось выловить и отложить масло, бутерброд, на который он только посмотрел, вдохнул аромат и отложил, и чай. Несладкий. Что ж, было и хуже — он как-то отдыхал в санатории, а там не могли предложить на обед ничего, кроме щей и печёнки на второе, от чего потом жгло в области желудка. Может, попросить маму привезти чего-нибудь подходящего?       Родители пришли после обеда, когда уносили полный поднос еды: борщ, пюре с большой куриной котлетой и стакан компота с курагой. Медсестра покачала головой и впустила маму в палату.       Анна Ким выглядела очень изнеможённой — вчера с мужем они долго добивались, в какую больницу увозят сына, а как услышали, так сразу же поспешили внести плату за палату, чтобы Чонин отдыхал и ни о чём не волновался. Она принесла самую малость: почему-то это оказался творог, горький шоколад с апельсином и килограмм яблок. Чонин обнял её осторожно, теряясь в родном запахе, и на минуту ощутил себя совсем маленьким, будто бы его обидели пацаны из соседнего подъезда, называя «узкоглазым». Захотелось вернуться в детство, да так, что он вцепился в материнскую кофту и отказался отпускать.       — Ничего, сын, — послышался голос отца. — Отдохнёшь немного. Тебе нужен отдых, ты это понимаешь. Нельзя постоянно работать над собой и при этом не устать.       — Можно не устать, когда это дело, которое ты любишь, — Чонин обнял отца. — Спасибо, что пришли ко мне. Честно, я думаю, на этом моя карьера в театре закончена.       — Ничего, пара месяцев — и кости на ноге срастутся, а потом и вернётся вся твоя балетная эта, — отец неопределённо обвёл рукой воздух. Он не сказал больше ни слова, потому что абсолютно не разбирался в балете, надеялся, что Чонин его поправит, но тот не стал этого делать. — В любом случае, ничего страшного, я уверен, всё будет хорошо.       Совсем скоро они ушли. Яблоки, находившиеся в пакете, все были мытыми, но Чонин всё равно взял небольшой ножик, которые оставили специально для таких случаев, и почистил кожуру. В тот самый момент, когда он разделил сладкое красное яблоко на дольки, в палату постучались. Чонин свёл брови к переносице. Он никого не ждал в такой час.       — Войдите.       Сначала, кажется, он увидел руку. Потом тело. А потом — лицо, немного смущённое, сочувствующее, но быстро пришедшее в норму. Оно вновь стало грустным. Это была Ю Карина.       Она легко пролетела по палате, взяла табуретку и оседлала её рядом с койкой Чонина, который так и сидел с наполовину разделанным яблоком. Увидев его смятение, Карина улыбнулась, а потом сняла с плеч небольшой рюкзачок.       — Я тебе кое-что принесла.       Без приветствий, без вопросов «зачем ты сюда пришла?», без лишних эмоций. Чонин почувствовал, что покраснел, а из рук выпала одна из долек фрукта прямо на белоснежное покрывало.       В рюкзаке Карины обнаружился обезжиренный йогурт с персиками и семенами чиа, молочный шоколад без начинки и апельсины. Несколько свежих, спелых апельсинов, чей аромат разошёлся шлейфом по палате. Их было три, и Чонин с подавленным смехом вспомнил, как бывал однажды с мамой на опере «Любовь к трём апельсинам», когда ему было лет тринадцать-четырнадцать. Он искренне переживал за главного героя, принца, за его любовь, скрытую в третьем апельсине, а потом переживал и за злодеев, которых хотели повесить на виселице. Он тогда повернулся к маме, спросил, не убьют ли их по-настоящему, и мама хихикнула в ладошку: «Нет, малыш, это же спектакль. Как ты танцевал однажды партию Щелкунчика, не будучи ни принцем, ни щелкунчиком по-настоящему, так и здесь так же».       Но было здесь кое-что настоящее. Ю Карина, которая подобрала все яблочные очистки, почистила апельсин и дала его Чонину, что смутился. Девушка была ему никем — она могла сейчас потратить время на репетицию, подготовку к новому спектаклю, а то и к тому же, просто с новым премьером, и потому стыдливо опустил глаза.       — Знаешь, я всё думала, чем ты меня так зацепил, — эти слова заставили Чонина вскинуть голову. Карина открыла молочную шоколадку и отломила ломтик для себя, потом для Кима. — А потом поняла. Мы с тобой чем-то похожи теперь.       — Чем? — Чонин прочистил горло. — Я думал, что мы все, ну, похожи, все понимаем друг друга…       — Если ты рискуешь потерять все свои роли, лёжа в больнице, — будто не слыша его, продолжала Карина, качая головой, — то я потеряла всё из-за любви.       — Расскажешь? — Чонин вытянул руку, слегка испачканную в шоколаде, и погладил тонкое запястье девушки. — Или не сможешь?       — Постараюсь, — она улыбнулась. — Я выпустилась два года назад и была такой же легковерной, как и ты. Начала работать в Мариинском ещё до выпуска, и там я познакомилась с премьером. Его звали Ким Чунмён, — Чонин поёжился — он слышал об этом человеке много чего плохого и потому уже и не надеялся на хороший исход истории. — Нас с ним многое связывало тогда, и когда я захотела, чтобы мы были вместе по-настоящему и это была не обычная балетная интрижка, он просто взял и опозорил меня на весь театр. Рассказал всем, что я о ком думаю. Только Бэкхён за меня и заступился. Поговорил с руководством, попросил нам дать обоим шанс. Я схватилась — меня опустили до кордебалета и объявили бойкот, который длится уже год, хотя я до сих пор выступаю со всеми, а не ушла, а Чунмён… ему пришлось уйти, потому что он вновь захотел спутаться с какой-то примой. Только её репутацию спасли. А меня облили помоями. Но я не сдаюсь, Чонин, — Карина улыбнулась сквозь слёзы, — и иду вперёд, веря, что когда-нибудь смогу вновь стать примой на одном из спектаклей. И ты не сдавайся. Я слышала твой разговор с родителями, каюсь. Но, прошу, не сдавайся и работай, возвращайся к нам, хорошо? Тебе не нужен кордебалет, ты — прирождённый премьер.       С этими словами она оставила Чонина в тишине, пахнущей апельсинами, яблоками и шоколадом. Он так и не смог ей ничего сказать. А должен ли был?