Не сдавайся

      — Тебе вновь предлагают роль премьера. Кажется, ты первый, кому это предлагают после таких травм.       Бэкхён подсел к Чонину в столовой, когда он ел хлебцы с сыром. Почему-то захотелось нестерпимо сыра, хотя до этого таких стремлений и желаний не было. Чонин даже перестал жевать, недоумённо уставившись на хореографа. К нему редко кто, кроме Карины, подсаживался, кажется, после того случая, как они стали чуть ближе, чем надо, каждый почувствовал если не отвращение к Киму, то непонимание, почему он вообще именно с этой девушкой решил крутиться рядом.       — Разве никому больше не предлагали? — Чонин с сомнением выпил чай.       — Никому, — покачал головой Бэкхён. — Кажется, в тебе они увидели Воплощение Искусства, не иначе. Зрители тебя просили вернуть, в блоге Мариинского только о тебе пишут. Хотят взять интервью.       — Главное, чтобы я на самом деле не был Жертвой, — хмыкнул Чонин, и хореограф резко ударил его по руке, но Ким не смог перестать хохотать — такое озадаченное лицо, смешанное с лёгким гневом, было у хореографа. — Бэкхён, вы меня калекой сделаете! Не слышал ни об одном спектакле, где люди без рук выступали!       — Не шути так. Но скажу сразу: та прима, с которой ты выступал в «Шурале», ушла в декрет за то время, что ты лежал в больнице и восстанавливался. Так что у тебя новая партнёрша, прими мои поздравления. Очень талантливая девушка, — Бён слегка улыбнулся. Туча миновала, он больше не злился. — Если что, многому сама тебя научит. Ей предложили, скажем так, после длительного перерыва место. Так что она может немного быть не в форме. Но мы же наверстаем?       — Наверстаем, — Чонин протянул хореографу стакан, наполненный чаем. — Кстати, Бэкхён, расскажете, как вас в Россию занесло? А то куда ни посмотрю — меня окружают такие же азиаты, как я, а я всё боюсь, что меня поймут неправильно, если я начну расспрашивать…       — Пришёл по программе обмена, как человек, знающий язык, так и остался в Мариинском, — поделился хореограф, сразу принявшийся пить чай. — Влюбился тут, собираюсь жениться, так что окончательно тут осяду точно.       — Примите мои поздравления!       — Принимаю. Репетиция солистов завтра в десять, в двенадцать — кордебалет, но ты тоже можешь поприсутствовать, если хочешь. До свидания.       — До свидания!       Чонин воспарил будто бы на крыльях, понимая, что завтра всё изменится. Но с Кариной он не поделился радостными новостями. Они так и не смогли обменяться контактами, всё времени не было, а именно сегодня в театре её не было. Но ничего! Бён Бэкхён не зря упомянул кордебалет, видимо, понимал, что он хочет поделиться новостями с Кариной.       Её имя, её лицо в последнее время отдавалось сладостью в груди и улыбкой на лице, но он всячески скрывал свои чувства, потому что знал, что на работе им не место. Да, они часто проводили время вместе, даже как-то раз сходили в Эрмитаж, где остановились в зале испанского искусства, но дальше разговоров и держания за руки не заходило. Они делились воспоминаниями, эмоциями — такого никогда не было у по природе целеустремлённого Чонина, который отдался балету с чувством, на которое только был способен.       Ах, Карина!       Чонин следующим утром летел на репетицию словно на крыльях, руки дрожали — так он хотел дождаться момента, когда увидит подругу, что в раздевалке переоделся самым первым, а потом выскочил в зал, сразу же замечая знакомый длинный тёмный хвост, забирающийся на макушке аккуратным и привычным любой балерине пучком, а потом увидел и её лицо — радостное, улыбчивое, будто бы никого рядом и не было.       — Но репетиция кордебалета же чуть позже, — бездумно выпалил Чонин, подпрыгивая к Карине и осторожно беря её за руки. Он готов поцеловать каждый её длинный палец, но его глодало непонимание — что происходит?       — А я и не в кордебалете больше, — Карина за руки притянула к себе Чонина. — Я прима в этом спектакле. Так что на репетицию кордебалета мне можно, если я хочу просто прийти посмотреть. Я думала, что тебя поставили в кордебалет…       — Мне Бэкхён то же самое намекнул, — внезапно сказал Чонин. — Ах он!..       — Хотел, чтобы мы узнали не от него, а друг от друга, кто мы, — и Карина внезапно притянула его к себе для объятий, окружая ароматом шоколада.       Руки Чонина как прилипли к её талии, а сам он зарылся в её волосы носом. Так банально, но так нежно, так сладостно. На них будто бы не обращали внимания, проходили мимо, лишь хореограф, тот самый Бён Бэкхён, откашлялся, призывая всех ко вниманию.       — Давайте хорошо постараемся и поднимем этот спектакль, — сказал он. — Чтобы у нас были вторые «русские сезоны»! Так что становись на разминку, если кто до сих пор не размялся.       Чонин трясущимися руками вручал родителям билеты на спектакль, в котором он был премьером. Мама от гордости не могла ничего сказать, лишь обняла его, сказав: «Ты молодец, сын. Я думаю, ты знаешь, что мы гордимся тобой». И он знал это.       День премьеры прошёл отлично. Чонин порхал рядом с Кариной, словно возлюбленный, еле касался к ней, а в конце будто бы по-настоящему умирал вместе с Кариной, касался её рук, а потом — своего сердца, что готово было разорваться в клочья. А потом спектакль кончился. Их поздравляли, дарили цветы, и Чонин впервые увидел слёзы гордости на глазах мамы. Опустился занавес — и Карина подошла, обняла Чонина, поздравляя с восхитительным повторным дебютом.       — Джимин, — внезапно выдохнул Чонин, когда они направились к гримёрке солистов, — я… я не могу передать своих эмоций, всего того, что чувствую. Но мне интересно: как так получилось, что тебя вернули в примы? Неужели… всё стало настолько хорошо?       — Бэкхён сказал, что я ему всегда нравилась, — смущённо сказала Карина, пряча лицо в пышных георгинах. — Ему нравилась моя техника, в смысле, как балерины. Нравилось, что я всё выполняю безукоризненно, а меня держали в конце, словно наказывая. Он и подошёл к руководителям, сказал, что они не правы. И попросил дать мне шанс. Это всё он — Бэкхён.       — Он… любит тебя? — слегка дрожа, спросил парень. Он вмиг превратился из важного премьера в простого мальчишку у станка, но Карина хихикнула.       — Нет, просто он говорит, что в балете необходимы талант и усердная работа, а не только большой кошелёк, полный денег, — произнесла она. — Он самолично собрал комиссию, показал мои старые записи, показал, что мы с ним разучивали, показал, как то же самое выполняли другие примы… и даже если я только в этом спектакле скачу на сцене в роли главной героини, это не значит, что в следующий раз меня тоже возьмут. Но я буду стараться.       — Да, правильно, — произнёс Чонин и толкнул дверь тесной гримёрки. — И главное — не сдаваться.       — Ты прав, — они оказались плотно прижаты друг к другу в тесной гримёрке, и Карина прикрыла глаза. — Главное — не сдаваться.