Алмаз джинна

Первый день после бури стал для Клима и Анны началом спуска в ад.   К полудню солнце, уже не скрытое пыльной завесой, обрушило на пустыню всю свою первобытную, слепящую ярость. Воздух дрожал и переливался, как расплавленное стекло, горизонт расплывался в обманчивом мареве. Тишина была почти осязаемой, звенящей, давящей, нарушаемой лишь свистом ветра в ушах и тяжёлым дыханием их измученных коней.   Надежда, что робко теплилась в них утром, испарилась с первыми же лучами. Клим, как всегда прагматичный, провёл ревизию их ресурсов. Результат был удручающим. Две трофейные фляги, причём одна из них была лишь наполовину полна. Этого могло хватить на день, может, на два, при самой жестокой, почти самоубийственной экономии. О еде не было и речи. - Будем пить по нескольку глотков, - сказал Ардашев, и его голос, обычно ровный, прозвучал сухо и отрывисто, как треск лопнувшей струны. - Только когда станет совсем невмоготу. И в первую очередь - нужно беречь силы лошадей.   Теперь они двигались пешком, ведя коней в поводу. Каждый шаг по раскалённому, зыбкому песку, что норовил утянуть вниз, требовал огромных усилий. Жара давила, она была не просто температурой, а физическим бременем, раскалённым саваном, высасывающим силы, заставляющим мозг работать медленно, вязко. Вскоре Клим и Анна перестали разговаривать, экономя драгоценную влагу. Лишь изредка они обменивались взглядами, в которых без слов читались и страх, и упрямая, отчаянная решимость.   Клим шёл, сжав зубы до боли в челюстях. Вся его сущность, привыкшая к логике и фактам, протестовала против этой вселенской бессмысленности. Он снова и снова мысленно прокручивал события последних дней, ища роковую ошибку, и находил ее в собственной самоуверенной глупости. Он винил себя. За эту прогулку, за то, что недооценил врага, за то, что втянул Анну в этот кошмар.   Анна брела рядом, и ее страдания были иного, более тонкого и жуткого рода. Помимо физических мук, ее терзало нечто другое. Пустыня не была для неё просто безжизненным пространством. Она чувствовала ее как живое, огромное, древнее и равнодушное существо. Мироновой казалось, что из-под песка за ней наблюдают тысячи невидимых глаз, а в вое ветра слышатся жалобные, манящие голоса тех, кто сгинул здесь много веков назад, - голоса, что звали ее лечь и упокоиться рядом с ними. Иногда она вздрагивала и испуганно оглядывалась, но видела лишь бесконечные, мёртвые волны песка.   К полудню вороной конь, тот, на котором скакала Анна, начал спотыкаться. Его лоснящиеся бока ходили ходуном, из раздувшихся ноздрей вырывался хрип. Внезапно его ноги подкосились, он рухнул на колени, а затем тяжело, как мешок с костями, завалился на бок, подняв облако горячей пыли. Несчастное животное больше не встало. Несколько судорожных вздохов - и все было кончено.   Анна отшатнулась, прижав руку ко рту. Клим подошёл к павшему животному, постоял мгновение, угрюмо взирая на мёртвого скакуна. В его глазах отражалась вся безнадёжность их положения. - Мы не можем здесь оставаться, - глухо пробормотал он, потому что больше сказать было просто нечего. - Нужно идти.   Они оставили жеребца позади, в самом сердце безмолвия. Их маленький караван надежды уменьшился вдвое. Теперь они шли втроём: двое людей и одна обречённая лошадь.   Гнедой жеребец продержался дольше. Он был сильным и выносливым, но даже его стальное сердце не выдержало борьбы со стихией. К вечеру следующего дня и он начал сдавать. Гнедой останавливался все чаще, его голова понуро висела, едва не касаясь раскалённого песка. Наконец, он просто встал и больше не сдвинулся с места, глядя на своих хозяев мутными, полными немого страдания и укора глазами. Через час он пал, так же, как и его товарищ.   Теперь они остались совсем одни. Две крошечные фигурки под безжалостным, медным небом, в бескрайнем океане песка. Последняя нить, связывавшая их с миром людей, оборвалась. Впереди были только мили и мили одинакового, выжженного солнцем пейзажа. И медленная, мучительная смерть от жажды.

XXX

  Клим и Анна брели по пустыне, и само время, казалось, умерло, оставив их наедине с вечностью. Был только изнуряющий дневной зной, превращавший мир в дрожащее марево, и пронизывающий ночной холод, от которого стыла кровь. Их губы потрескались и кровоточили, смешивая вкус собственной соли с вековой пылью. Кожа, незащищённая одеждой, покрылась болезненными волдырями. Вода в флягах кончилась ещё вчера. Теперь их мучила не просто жажда, а всепоглощающее, сводящее с ума наваждение - раскалённое пламя в глотке. Язык распух и с трудом ворочался во рту.   Сперва они ещё пытались храбриться. Клим, верный своему характеру, старался поддерживать видимость порядка и цели. Он хрипло, через силу, говорил о спасении, о том, что нужно просто идти вперёд, что рано или поздно они непременно выйдут к колодцу или караванному пути. Но с каждым часом его слова звучали все более глухо и неубедительно даже для него самого, а в глазах застыло лишь отчаянное, слепое упрямство.   Анна страдала иначе. Ее тонкая душевная организация не выдерживала этого безмолвного, безжалостного давления. Ей начали мерещиться вещи. То ей казалось, что вдали блестит прохладная вода, и она срывающимся голосом указывала на мираж, но Клим лишь измождённо качал головой. То в монотонном вое ветра ей слышался зловещий, насмешливый шёпот Нуреддина, и она испуганно жалась к Ардашеву.   На третий день без воды их разум начал сдаваться. Они шли, шатаясь, как пьяные. Реальность смешивалась с галлюцинациями. Клим вдруг отчётливо увидел перед собой заснеженные улицы Петербурга, почувствовал на лице колкие снежинки и услышал звон колокольчиков на санях. Анна, спотыкаясь, вела тихий, бессвязный разговор со своей давно умершей бабушкой, почему-то перейдя на безупречный французский.   К вечеру Миронова упала. Просто рухнула на песок, без сил даже поднять голову. - Я... больше не могу… - прохрипела она. - Оставьте меня, Клим Пантелеевич. Идите... спасайтесь...   Ардашев тупо посмотрел на неё. Ее лицо было серым от пыли и усталости, глаза запали. Клим заскрипел зубами от бессилия. Но говорить он уже не мог. Ардашев просто наклонился и подхватил своего друга на руки. Тело Анны казалось почти невесомым.   И он пошёл. Просто двинулся вперёд, упрямо переставляя ноги, уже не разбирая дороги. Клим давно потерял направление, если оно вообще когда-либо существовало. Он нёс Анну, и каждый шаг отдавался мучительной, рвущей болью во всем теле. Но он все равно шёл, потому как остановиться означало умереть.   Сознание Анны на мгновение прояснилось. Она увидела его лицо - осунувшееся, чёрное от загара и пыли, с горящими лихорадочным блеском глазами, с запёкшейся коркой на губах. Девушка заметила, как дрожат его руки от чудовищного напряжения, как подкашиваются его ноги при каждом шаге. И она поняла, что он несёт на себе не только ее тело, но и свою собственную, неминуемую смерть. - Убейте меня, - прошептала она, и ее потрескавшиеся губы едва шевелились. - Прошу вас... Револьвер... у вас же есть револьвер... Так вы... может быть... спасётесь.   Клим даже не посмотрел на неё. Он лишь сильнее, почти судорожно, сжал ее в руках и продолжал идти. Он уже не думал. Думать было чертовски сложно и больно. Ардашев превратился в механизм, в автомат, единственной функцией которого было передвижение вперёд. Шаг. Ещё шаг. Мир сузился до клочка раскалённого песка перед глазами и умирающей ноши на руках.   Анна снова потеряла сознание. Впрочем, Клим этого уже не заметил. Он волочился вперёд, пока не почувствовал, что ноги его больше не держат. Ардашев понимал, вот сейчас упадёт и больше не встанет. Никогда. Это конец…   И в этот самый момент, на грани полного истощения, когда тьма уже готова была милосердно поглотить его разум, он заставил себя поднять глаза. И увидел на горизонте, в дрожащем мареве заходящего солнца, нечто поистине невероятное.   Но это был не мираж. Слишком чёткие, слишком правильные, слишком тёмные очертания.   Руины!   Разрушенные стены, тёмные провалы ворот, обломанные шпили башен. Древний, мёртвый город, вросший в самые пески проклятой пустыни.