Алмаз джинна

Они медленно шли по аллее, а истуканы-химеры провожали их своими мёртвыми каменными взглядами. Солнце стояло в зените, безжалостное и белое, заливая руины слепящим светом и создавая короткие, угольно-черные тени, в которых, казалось, таился холод небытия. - Небольшая нам выгода от того, что дворец не засыпан. Мы тут и умрём, - мрачно буркнула Анна, скорее для себя, чем для Клима. Ее голос был тихим и лишённым всякой надежды.   Ардашев остановился и посмотрел на неё. В его глазах не было ни капли удивления, лишь странная, лихорадочная ясность человека, принявшего свою судьбу. Он согласно кивнул. - Я тоже так думаю, - сказал он и, сняв с пояса давешнюю фляжку, которую они наполнили у колодца, открутил крышечку. - Напьёмся в последний раз.   Он обвёл взглядом зловещие руины, казалось, говорившие с ним на безмолвном языке вечности. - По крайней мере, арабы сюда не сунутся. Они столь суеверны, что никогда не отважатся подойти к этим стенам. - Он сделал большой, жадный глоток, и живительная влага, казалось, придала ему сил. - Напьёмся и умрём, но сначала отыщем камень. Я хочу умереть, увидев его и сжав вот в этих пальцах. - Он сжал и разжал ладонь, словно уже ощущал в ней гладкую, холодную поверхность мифического артефакта. - Может, через несколько сот лет какой-нибудь везучий авантюрист отыщет наши скелеты… и Пламя. За его здоровье, кем бы он ни оказался!   После столь унылой шутки Ардашев осушил свою долю и протянул фляжку Мироновой. Она посмотрела на него, потом на чёрный провал храма впереди. На ее лице отразилась вся гамма чувств: страх, безмерная усталость, горькая ирония и, наконец, фатальная покорность. Хмыкнув, девушка взяла фляжку и сделала то же самое. Они выложили свою последнюю карту на стол, теперь все зависело от проведения. Этот глоток воды был их прощанием с надеждой и причастием к судьбе этого проклятого города.   Они подошли к порталу огромного святилища. Его размеры подавляли, заставляя чувствовать себя ничтожными насекомыми. Гигантские, высеченные из чёрного базальта плиты уходили ввысь, теряясь в густом мраке под потолком. Резьба, покрывавшая их, изображала чудовищные сцены жертвоприношений и войн, истерзанные временем, но не утратившие своей зловещей, давящей силы.   Клим криво усмехнулся, и эта усмешка была похожа на оскал. Он вытащил из-за пояса чудом уцелевший револьвер, некогда отобранный у безумного шейха разбойников. Ирония судьбы. Тяжёлый, надёжный кусок воронёной стали. Современное оружие против древнего, как мир, ужаса. Жест был скорее символическим, но он придавал уверенности.   Анна нервно оглядывалась по сторонам. Ее обострённое чутье работало на пределе, превращая каждую тень в угрозу. Подсознательно она ждала, что вот-вот на неё глянет из-за колонны страшное, рогатое лицо, сошедшее с барельефа. Ее волновала не просто древность этого города, а его живая, ощутимая враждебность. Она почти всерьёз ждала, что из темных переулков с грохотом ринутся на них бронзовые боевые колесницы или воздух разорвёт грозный рёв медных труб.   «Тишь умершего города не сравнить с тишиной пустыни», - пронеслось в ее голове.   Тишина Кара-Шехра была другой. Она не была пустой. Она была полной, живой. Наполненная эхом миллионов шагов, отчаянных молитв, предсмертных криков и фанатичных песнопений. Эта тишина давила на барабанные перепонки, сгущалась в углах и, казалось, наблюдала за ними, дышала им в затылок, ожидая, когда они сделают свой последний шаг за порог.

XXX

  И вот они у самого порога.   С обеих сторон широкого входа возносились ввысь ряды громадных колонн. Ноги беглецов по щиколотку увязали в мелком, как мука, песке, который веками накапливался здесь, создавая мягкий саван для мёртвого города. С остатков стены, словно пересохшие жилы, ещё свисали массивные, позеленевшие от времени медные полосы - все, что осталось от некогда могучих врат. Полированное дерево, из которого они были сделаны, сгнило и обратилось в прах много столетий назад.   Собравшись с духом, они переступили невидимую черту и вошли в огромный зал. Их мгновенно поглотила тьма и холод, исходивший от камня. Это был настоящий каменный лес, чьи стволы-колонны терялись вверху, поддерживая тонущий в непроглядном полумраке потолок. Все здесь было рассчитано на то, чтобы сокрушить дух смертного, внушить ему мысль о собственной ничтожности. Лишь могучие титаны могли возвести подобное святилище, дабы в нем поселились их страшные, нечеловеческие боги.   Анна ступала боязливо, почти на цыпочках, затаив дыхание, словно и впрямь опасалась разбудить спящих во мраке чудовищ. Клим не был так подавлен, его вёл вперёд лихорадочный азарт исследователя, но даже он чувствовал, как мрачное, давящее величие этого места все сильнее проникает в его душу, отравляя ее холодным, как склеп, восхищением.   На запылённом полу, покрытом толстым слоем тысячелетий, не было ни единого следа. Полвека минуло с тех пор, как последний человек - смертельно перепуганный, преследуемый собственными демонами турецкий солдат - бежал по этим безмолвным залам. Теперь нетрудно было понять, почему бедуины, суеверные дети пустыни, далеко обходили одержимый город. Одержимый, быть может, не столько чудовищами, сколько тяжёлой, гнетущей тенью минувшей славы.   Множество вопросов мучило Ардашева, пока они шли по бесконечному залу. Его разум, привыкший к логике и анализу, отчаянно пытался найти объяснение этому чуду и этому кошмару. Как беглецам от разъярённых вавилонян удалось возвести эти стены? Как им удалось пройти через вражескую страну - ведь между Ассирией и арабской пустыней лежал тогда могущественный Вавилон? Однако здесь было единственное место, где они могли спастись - на западе лежали Сирия и море, на востоке и севере жили орды грозных мидян - запальчивых ариев. Это с их помощью Вавилон низверг в прах своего извечного врага.   А может, Кара-Шехр - или как там назывался этот город в минувшие века - был построен как форпост ещё во времена расцвета и могущества ассирийской державы, и беглецы спасались здесь уже после падения Ниневии? Вполне возможно, Кара-Шехр пережил свою метрополию на несколько сот лет. Пустыня отрезала город от большого мира, сохранив его, как доисторическую муху в янтаре. Наверняка здесь когда-то простиралась плодородная страна, богатая водой и оазисами. А где-то в горах, несомненно, были каменоломни, откуда доставляли эти гигантские черные блоки.   Но почему город погиб? Наступление пустыни, пересохшие источники принудили людей уйти отсюда, или Кара-Шехр был давно уже мёртв, когда его стен впервые достиг песок? Снаружи пришла гибель или изнутри? Сами жители перебили друг друга в религиозном безумии или их уничтожил могущественный враг, пришедший из пустыни? Клим потряс головой. Ответы на его вопросы сгинули где-то в лабиринтах минувших эпох, и он никогда их не узнает.   Анна же мучилась вопросами иного рода, куда более насущными и страшными. Почему она не чувствует этот город пустым? Он был покинут, да, но не пуст. Хозяин огромного, зловещего дома вышел на мгновение, но его присутствие все ещё ощущалось в каждой тени. Словно чёрная длань невидимого исполина легла на его полузасыпанные улицы, и эпицентром этой тени, ее сердцем, был храм, в котором они находились. Что-то затаилось здесь, словно гигантский паук в самом центре своей паутины. Что-то невидимое, древнее и разумное присматривалось к ним, словно оценивая их силу, их страхи, их души…   Авантюристы, наконец, миновали длинный тёмный зал. В конце его, в столпе полуденного солнца, падавшего прямо из пролома в потолке и полного танцующих пылинок, возвышался уродливый алтарь из чёрного, словно застывшая лава, камня. Над ним, на массивном троне, возносилась статуя древнего бога-полузверя, отвратительного и страшного в своём величии. Огромный торс, похожий на человеческий, венчала голова быка с загнутыми рогами и разинутой в вечном рёве пастью. Ардашев и Миронова без труда узнали его - это был Ваал, Вельзевул, Повелитель Мух, древнее божество тьмы и жестокости. В минувшие века множество вопящих, вырывавшихся обнажённых жертв отдали ему свои жизни на этом самом алтаре. Этот бог своим абсолютным, бесконечным, мрачным зверством олицетворял дух этого дьявольского города.   Глядя на идола, Клим невольно подумал, что строители Ниневии и Кара-Шехра во многом отличались от сегодняшних людей. Чересчур изощрёнными были их культура и искусство, начисто лишённые каких бы то ни было следов человечности, чтобы быть полностью человеческими в том смысле, какой вкладывают в это слово нынешние люди. Их архитектура отталкивала; разумеется, она свидетельствовала о высоком мастерстве, но была столь массивной, понурой, приземлённой, что почти не умещалась в сознании нынешнего человека, оставалась ему непонятной и чуждой. Она была отражением их души - души жестокой, могущественной и совершенно бесчеловечной.

XXX

  Молодые люди обогнули ужасную статую, стараясь не смотреть в пустые глазницы идола, словно боясь, что тот, в свою очередь, может заглянуть им в душу. Они быстро юркнули в узкую, тёмную дверь за алтарём.   Теперь они двигались по бесконечной анфиладе широких, темных, полузасыпанных песком комнат, соединённых между собой коридорами с рядами все тех же массивных, давящих на психику колонн. Клим с Анной шли вперёд в сумеречном призрачном свете, который, казалось, не исходил ниоткуда, а был свойством самого воздуха в этом проклятом месте. Наконец, они достигли подножия широкой лестницы - ее массивные ступени из цельных глыб чёрного камня исчезали во мраке где-то вверху, уводя в самое сердце храма.   Анна остановилась, ее пальцы судорожно сжали руку Ардашева. - Клим, мы и так на многое отважились, - серьёзно заметила она, и ее голос был тихим, но твёрдым, как сталь. - Стоит ли рисковать дальше?   Ардашев, пускай и охваченный жаждой познать все тайны святилища, на мгновение стряхнул с себя азарт первооткрывателя. Он посмотрел на бледное лицо своей спутницы и понял, что происходит в загадочной душе его подруги. Это был не просто страх, а глубокое, интуитивное знание об опасности. - Думаешь, нам не стоит туда подниматься? - спросил он мягче, чем ожидал от себя. - Больно вид у них злой, - Анна кивнула на уходящие во тьму ступени. - В какие места тишины и ужаса могут нас привести эти ступени? Вспомни арабские сказки, Клим. Когда джинн поселяется в опустевшем доме, он устраивает своё логово под самой крышей.   Клим Пантелеевич усмехнулся, хотя усмешка вышла довольно натянутой. - Ты веришь в джиннов? Постыдитесь, Анна Викторовна, вы - почти доучившийся доктор из Сорбонны, хирург... и верите в чертей... - последние слова он, правда, произнёс уже тише, словно сам не был до конца уверен в своём скепсисе. -Да и чего нам бояться? Мы и так уже мертвецы, - напомнил он ей с мрачной иронией. - Но, если желаешь… Оставайся здесь. Я поднимусь, разведаю обстановку, а потом позову тебя. - Ещё чего! - красивые глаза Мироновой сверкнули упрямым огнём. Страх боролся в ней с гордостью. - Что толку оттягивать неизбежное? Пошли. Посмотрим нашей смерти в лицо...   И они, не говоря более ни слова, бок о бок ступили на широкие ступени. Ноги по щиколотку увязали в пыли веков. Но молодые люди упрямо шли все вверх и вверх, поднимаясь на невероятную высоту. Мглистый полумрак окутал зал далеко внизу, и вскоре они уже не видели пола, лишь бездонную, головокружительную пропасть под ногами. - Мы идём, как слепцы, прямиком к своей погибели, - прошептала Анна, но в ее голосе уже не было страха, лишь странное, фатальное возбуждение. Глаза ее сверкали в полумраке, как и у ее друга. - Смейся надо мной, Клим, но я чую присутствие спящего зла. Оно здесь, наверху. Оно ждёт. Знаю, что никогда больше не услышу, как шумит ветер в придонских степях...   Ардашев не ответил. Ему самому не нравились ни мёртвая, давящая тишина, царившая в опустевшем святилище, ни этот слабый, призрачный свет, идущий неизвестно откуда. Он крепче сжал холодную рукоять револьвера, и это простое, знакомое действие немного успокоило его.   Наконец, когда они уже начали терять счёт ступеням, полумрак впереди слегка рассеялся. Лестница закончилась, и они вошли в большую овальную комнату, слабо освещённую болезненным, серым дневным светом. Он проникал сюда сквозь высокий, похожий на купол потолок, в котором зияли дыры, пробитые временем.   Но был и другой свет.   Нечто, лежавшее в самом центре зала, испускало ясный, отчётливый, тревожно пульсирующий блеск.   Миронова изумлённо вскрикнула, прижав ладони ко рту.   И Ардашев, забыв о страхе, о смерти, обо всем на свете, эхом повторил ее крик.