Зима, когда Мечта сбылась

Глава 1. Камень, который не тонет

      Тьма в коридорах клана Зенин была другой.       Не такой, как в яме с проклятиями — липкой, живой, готовой вцепиться в горло. Нет. Здесь она ложилась ровными складками вдоль деревянных стен, как дорогие чернила на рисовой бумаге. Красиво. Бесполезно.       Тоджи ненавидел эту тьму.       Она была лживой       Как и всё в этом доме.       Гнетущей.       Как будто сам воздух здесь был пропитан невидимым пеплом — остатками сожжённых надежд, растоптанных амбиций, слов, которые так и не были сказаны вслух.       Утро.       Холодный пол кладовки под щекой. Где-то за стеной — шаги, голоса, смех. Настоящие наследники клана просыпались в мягких постелях, их звали к завтраку ласковыми именами.       Тоджи открыл глаза, нехотя и лениво.       Не потому что хотел ещё поспать.       Потому что не хотел больше просыпаться.       — Опять уснул на полу. — голос его звучал ровно, без эмоций. Не его собственный — нет. Слишком чёткий, слишком холодный. Будто кто-то другой давно поселился в его черепе и комментировал всё, что происходило.       «Подушка порвалась две недели назад. Просить новую — бессмысленно.»       Он приподнялся на локтях. Тело ныло — вчерашние «уроки» с наставником оставили синяки на рёбрах. Но это было неважно. Синяки заживут. Всегда заживали.       Его пальцы медленно сжимались в кулаки, потом разжимались. Повторяли одно и то же движение. Будто проверяли: работают ли еще?       За дверью послышались шаги.       Тоджи не поднял головы.       Он уже знал, что это не к нему.       Никто никогда не приходил к нему.       Мальчик встал с пола. Начал собираться.       Одежда — дорогое кимоно, с вышивкой герба клана на спине. Идеально прикрывало синяки на его теле. И простые деревянные гэта.       На улице зима.       Она всегда приходила в клан Зенин тихо — не с метелями и воплями ветра, а с хрустальным холодом, оседающим на ресницах, с инеем, который скрипел под ногами.       Тоджи любил зиму.       Любил её молчание, жестокость.       Любил то, как она не прощала слабости — ни ему, ни им.       Он шёл по коридору слишком тихо, бесшумно. Словно хищник, подкрадывающийся к жертве.       Никто его не замечал.       Рожденный без проклятой энергии — значит невидимка.       За стеной зазвучали голоса.       — Опять этот мальчишка под ногами вертится! — фальшиво вздохнула служанка. — Вчера чуть не опрокинул поднос с чаем. Нарочно, наверное.       — Ты чего хочешь? — усмехнулся кто-то второй. — Он же пустой. Никакой техники, никакой энергии. Даже видеть не может, что вокруг творится. Живая помеха.       Тоджи не моргнул.       Он слышал это каждый день.       С самого детства.       С тех пор, как понял, что он — ошибка.

***

      Снег хрустел под ногами.       «Пусть знают, что я пришёл», — с ухмылкой думал он, глядя на следы, оставленные на безупречном снегу.       «Пусть видят, что я здесь. Пусть ненавидят».       Клан ещё спал — или делал вид, что не замечает изгоя, бредущего по заснеженному двору.       Только ворон следил за ним с ветки, молчаливый, как он сам.       Пока он не пришёл.       Вишнёвое дерево.       Стояло особняком — не то чтобы самое старое, не самое красивое.       Оно находилось в дальнем углу сада — кривое, с черными ветвями, которые зимой напоминали скрюченные пальцы, вцепившиеся в небо. Летом здесь росли вишни.       «Кислые. Почти несъедобные.»       Он помнил их вкус.       Помнил и другой вкус — солёный во рту, когда он в шесть лет нашел здесь её.       Свою мать.       Ветер шевельнул его волосы, и Тоджи замер, глядя на ту самую толстую ветку.       «Ты выбрала это. Выбрала уйти. Потому что я…»       Он не договорил даже в мыслях.       «Почему я всё ещё прихожу сюда? Жду, что она спустится с ветки и скажет… что? Что ошиблась? Что я не так уж плох?»       Горькая усмешка.       «Глупо. Мёртвые не говорят. Они просто… перестают мешать.»       Он поймал себя на мысли, что завидовал ей.       «Хотя бы ты смогла уйти. А я застрял здесь. В этом проклятом месте. С этими проклятыми людьми.»       Зима.       Он любил её не только за справедливость.       Зимой всё просто: Холодно? Значит надо терпеть. Голодно? Значит надо искать еду. Одиноко? Значит…       «Значит ничего. Одиночество — это данность. Как дыхание.»       Он схватил горсть снега и сжал в кулаке, пока ледяные кристаллы не впились в кожу.       «Я не чувствую тоски. Я не чувствую боли. Я…»       Снег растаял у него в руке, превратившись в грязную воду.       «Я мог бы сломать тебя сейчас», — подумал он, чувствуя, как вода течет между его пальцами. «Снести одним ударом. Стереть последнее напоминание».       Но…       Не делал этого.       Потому что это дерево — единственное, что принадлежало ей.       А значит — единственное, что хоть как-то принадлежало ему.

***

      Его нашли на том же месте.       — Ты. — Голос над головой резкий, как удар плетью. — Советник приказал явиться в додзё. Сейчас.       Тоджи даже не повернулся. Он знал этого человека — широкоплечего мужчину с лицом, на котором навечно застыло выражение лёгкого отвращения. Как будто он вечно нюхал что-то тухлое.       «Опять.»       Он разжал ладонь, и последние капли талой воды упали на снег.       — Иди. — Слуга схватил его за плечо, пальцы впились в кость. — Или тебе добавить мотивации?       Тоджи медленно поднял глаза. Холодный синий взгляд впился в его. Мужчина слегка вздрогнул.       «Ты боишься меня. Даже не осознаёшь этого, но боишься.»       Но вслух он просто сказал:       — Я иду.       Додзё.       Тёплый воздух, пропахший потом и древесиной. Где-то в углу хихикали мальчишки его возраста — наследники, настоящие члены клана.       Он вошёл — и смех стих.       Наставник Масаши, коренастый мужчина с лицом, похожим на потрёпанный булыжник, хмыкнул.       — А, наш пустой сосуд почтил нас присутствием. — Он бросил в сторону Тоджи поношенные тренировочные штаны, даже не удостоив взгляда. — Переоденься. Ты в паре с Дзюном.       Тоджи поймал одежду, даже не взглянув на того, кого назвали.       «Дзюн. Толстый. Медленный. Любит бить по почкам, когда думает, что никто не видит.»       Он уже знал, чем это закончится.       Первый удар.       Дзюн рванулся вперёд, как разъярённый бык — неуклюжий, но сильный.       Тоджи уклонился.       Не потому, что боялся.       Просто…       «Если закончить сразу, они заставят нас драться снова.»       — Шевелись, пустота! — закричал наставник, следя за боем. — Или ты боишься?       Тоджи вздохнул мысленно.       «Вот и всё. Теперь придётся.»       Он пропустил следующий удар — нарочно, позволив кулаку Дзюна почти провести по своему плечу.       А потом…       Ответил.       Всего один лёгкий толчок в грудь — но рассчитанный идеально.       Дзюн полетел назад, как мешок с рисом, и грохнулся на пол с тихим стоном.       Тишина.       А потом…       — ТЫ… — Наставник взревел, лицо покраснело, как раскалённый металл. — КАК ТЫ СМЕЕШЬ?!       Тоджи стоял неподвижно, глядя в пол.       «Опять.»       — Он споткнулся, — пробормотал он.       Ложь, но обязательная.       — ВРЁШЬ! — Масаши схватил его за волосы, дёрнув голову вверх. — Ты использовал силу! Опять!       Тоджи не сопротивлялся, но не смотрел в глаза этого идиота, которые были словно под белёсой поволокой безмозглого гнева.       «Да. Использовал. И что?»       — Извинись!       Тоджи медленно повернул голову к Дзюну, который уже поднимался, лицо перекошено злобой и унижением.       — Прости, — сказал он монотонно.       «Я не сожалею.»       — НЕДОСТАТОЧНО! — Наставник толкнул его к остальным мальчишкам. — Все! Покажите этому выродку его место!       После.       Они избили его.       Кулаками. Ногами. Даже деревянными мечами.       Тоджи не защищался.       Просто… ждал, пока они устанут.       Где-то между ударами он услышал шёпот:       — Чудовище…       Он закрыл глаза.       «Да. Возможно.»       Но в этом мире…       Чудовища выживают.       Тени в додзё сгущались, будто и они хотели принять участие в наказании. Мальчишки обступили его плотным кольцом — глаза блестели по-разному.       Самый младший, Рэн, сжимал и разжимал кулачки. Его удары были слабыми, дрожащими — будто он бил не по живому телу, а по деревянному манекену, который вдруг застонал.       «Я не хочу…» — шептал он каждый раз, когда кулак касался спины Тоджи.       Но бил.       Бил, потому что иначе вечером его собственный отец повторит эти удары на нём.       Средний брат, Кейдзи, дышал ртом, как загнанная собака. Его пальцы впились в деревянный меч так, что суставы побелели. Он не бил первым — ждал, когда другие начнут. Но когда начиналась драка, в его движениях просыпалась какая-то странная, лихорадочная радость.       — Вот так, вот так! — приговаривал он, и с каждым ударом его голос звучал все громче.       Старший, Дайсукэ, стоял чуть поодаль. Не бил. Не подбадривал. Просто наблюдал холодными глазами, в которых читалось что-то важное — понимание.       «Ты мог бы заставить нас остановиться. Почему не сделаешь этого?»       Тоджи чувствовал каждый удар.       Но не так, как обычные люди.       Первая плеть боли — по рёбрам. Тело автоматически напрягалось, мышцы сжимались в броню. Кровь под кожей отступала от поверхности — так синяки становились меньше.       Удар по спине — почки. Острая вспышка, но почти сразу глухой, далекий щелчок внутри, будто что-то переключилось. Боль не исчезала, но… отодвигалась. Как будто кто-то взял горячий уголь и завернул его в десять слоёв шелка.       Самое странное было в голове.       Чем сильнее били, тем четче он слышал… тишину.       Другую.       Тишину между ударами сердца.       «Сколько ещё?» — думал он, глядя сквозь чужие ноги на потрескавшийся пол додзё.       Кровь капала из разбитой губы, но вкус ее был каким-то далеким. Металл, да. Соль. Но что-то еще — будто в ней плавали осколки чего-то горького.       — Хватит       Голос наставника прозвучал неожиданно резко.       Мальчишки отпрянули, как испуганные псы.       Тоджи медленно поднял голову.       — Ты понял урок? — спросил мужчина, смотря на него сверху вниз. Насмешливо.       Он кивнул.       Ложь.       Он давно перестал понимать их уроки.       Но правила требовали этого кивка.       — Убирайся. И чтобы завтра такого не было.       Он встал.       Мышцы горели, но не так, как у обычных людей — не ныли, не дрожали. Просто… работали. Как хорошо смазанные механизмы.       Когда он проходил мимо Дайсукэ, тот вдруг шепнул:       — Почему ты терпишь?       Тоджи не ответил.       Но в голове прозвучало:        «Потому что однажды терпение закончится.       И тогда…       Тогда он вспомнит каждое лицо. Каждый удар.       Каждую каплю крови.       А сейчас — только снег за дверью додзё, такой чистый, такой холодный.       Такой честный.

***

      Вечер.       Чёрные волосы, слипшиеся от пота, падали на лоб, когда его вели по узкому коридору. Темно-синие глаза, обычно пустые, теперь отражали тусклый свет. Ни страха, ни сопротивления. Только холодное, безжизненное ожидание.       — Двигайся быстрее, — рычал один из членов клана, толкая его в спину.       Тоджи шёл, не ускоряясь.       Лестница вниз была старой, ступени стерты до гладкости поколениями таких же, как он — неугодных, слабых, недостойных. Но он не спотыкался. Даже когда впереди перед ним открылся жуткий проход, даже когда оттуда хлынул запах гнили и старой крови, его шаг не дрогнул.       — В твоём возрасте твой старший брат Джиничи уже ходил на миссии с другими магами. — тот же парень, стоявший у входа, скривил рот в ухмылке. — А ты настолько слаб, что даже увидеть их не можешь.       Толчок.       Резкий, под дых, чтобы изгнать из лёгких весь воздух.       Тоджи покатился вниз по лестнице прямо в тот проход.       Камень бил по ребрам, по спине, по лицу. Где-то в падении он услышал хруст — возможно, это была его рука, возможно, просто треснула ступенька под ним. Но боли не было. Только глухой удар о землю внизу и тишина.       На секунду.       И тьма вокруг ожила.       Потом — первое касание.       Оно пришло из ниоткуда — острый, жгучий удар по плечу, будто кто-то вонзил в него раскаленный гвоздь. Тоджи дернулся, но не закричал. Его пальцы впились в землю, цепляясь за мокрые камни.       Второй удар — по ноге. Что-то длинное и гибкое, как плеть, обвилось вокруг лодыжки и дернуло. Кость хрустнула, но не сломалась.       Третий — в живот.       Четвертый — в лицо.       Тот парень? Давно ушёл.       Проклятья окружали его, эти невидимые твари, и каждый удар был хуже предыдущего. Что-то царапало кожу, оставляя глубокие, жгучие раны. Что-то другое кусало, впиваясь в плоть так, что кровь тут же заливала одежду.       Мальчик свернулся калачом, инстинктивно защищая голову. Его дыхание стало частым, поверхностным, но глаза оставались открытыми. Тёмно-синие, почти чёрные в этом мраке, они не искали спасения, просто смотрели в пустоту, будто видя что-то за её пределами.       Один особенно сильный удар пришелся по рёбрам, и он наконец издал звук. Короткий, сдавленный стон. Кровь вырвалась изо рта, каплями упав на землю.       Что-то впилось ему в плечо, а затем пронзило — не просто зубы или когти, а что-то большее, что-то, что словно жаждало не просто плоти, а души. Боль была такой острой, что его мир на мгновение побелел.       Тоджи впервые за долгие годы почувствовал…       Страх?       Нет.       Ярость.       Глухую и чёрную.       Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони до крови. Тело, избитое, израненное, вдруг напряглось, готовое к прыжку, к атаке, к чему угодно…       Но прыгать было некуда. Бить — не по кому.       И тогда он просто… Закрыл глаза.       Принял это, как принимал всё остальное.       Кровь текла по лицу, смешиваясь с потом. Одежда превратилась в лохмотья. Дыхание стало хриплым, прерывистым.       Но он не умер.       Не мог умереть.       Небесные ограничения, этот дар и проклятие, не позволяли ему даже этого.

***

      …       Я пару раз моргнула.       Мои глаза, единственное, что выдавало меня в этой тьме, — расширились от непонимания.       — Эй! Ты! Мальчишка! — закричала ему, но получила ноль реакции.       Он что, глухой?       Мои «соседи» по этой дыре — уже облепили его со всех сторон. Одно, похожее на раздутую жабу с десятком щупалец, впилось ему в плечо. Другое, длинное, как змея, обвилось вокруг ноги.       «Чёрт, чёрт, чёрт!»       Я рванулась вперед, пытаясь оттолкнуть их, но мои «руки» — аморфные, как дым — просто проходили сквозь них.       «Да как же так?! Я же тоже проклятие! Почему я не могу их отодрать?!»       Мальчик — черноволосый, с темно-синими глазами, в которых не было ни страха, ни даже понимания происходящего, — просто лежал, свернувшись калачом. Его губы были сжаты в тонкую полоску, но он не кричал.       — Ты что, тупой?! Увернись! Бей их!       Я снова попыталась толкнуть одно из проклятий — и на этот раз…       Моя «ладонь» коснулась его.       Мальчишка вздрогнул, словно ожидая удара.       И я поняла.       Он…       Он не видел их.       Не слышал, не чувствовал.       Он просто… терпел.       Что-то внутри меня — то, что когда-то было сердцем, — сжалось.       — О нет…       Я замерла, глядя, как очередное проклятье — нечто с крючковатыми когтями — заносит «руку» для удара.       И тогда я сделала единственное, что пришло в голову.       Я обняла его.       Не по-настоящему, конечно. Но я обволокла его собой, как плащом, как щитом.       Проклятия на мгновение замерли — их примитивные умы не понимали, что происходит. Одно из них тычком «лица» в мою субстанцию попыталось пройти сквозь — и не смогло.       — Ха! Получилось! — выдохнула почти торжественно.       Я не знала, как это работает. Может, потому что я разумная? Потому что я помню, что была человеком?       Но сейчас это не имело значения.       Мальчик поднял голову. Его глаза — такие пустые минуту назад — вдруг сузились.       Он…       Почувствовал меня.       — Ты… — прошептал он, и его голос был хриплым, как будто он давно не пользовался им.       Я замерла.       — Ты… кто?       …       Чего?       Я обалдело смотрела на этого мальчишку, который все еще не понимал, что происходит, но каким-то чудом почувствовал моё присутствие.       — Ты серьезно?! — завопила я, хотя знала, что он меня не слышит. — Я только что спасла твою задницу от разрыва в клочья, а ты спрашиваешь «кто»?! Да я сама не знаю, кто я теперь! Проклятие? Призрак? Голос в голове? Хотя нет, в голове ты меня тоже не слышишь, потому что ты… ты…       Я замолчала, наблюдая, как его взгляд снова стал мутным. Кровь стекала по его виску, смешиваясь с грязью на лице.       — Чёрт. Чёрт. ЧЁРТ! — я закружилась вокруг него, моя тень дрожала от ярости. — Я не должна была вмешиваться! Я же знала, что это глупо! Но нет, надо было пожа-а-а-алееть маленького мальчика! Ага, особенно такого, который даже не понимает, что его сейчас разорвут на части!       Один из когтей проклятия снова рванулся к нему, и я инстинктивно бросилась вперед, приняв удар на себя.       — АААРГХ! — завопила я от неожиданной боли. — Да какого… Это же БОЛЬНО! Как вы вообще это терпите?! И почему я это чувствую?!       Мальчик пошатнулся, его веки дрожали. Он пытался оставаться в сознании, но его тело было на пределе.       — Нет-нет-нет, ты не можешь отключиться сейчас! — я замахнулась перед его лицом, хотя знала, что это бесполезно. — Если ты отрубишься, они тебя добьют! Я не могу… я не смогу…       Мои слова оборвались, когда его глаза наконец закрылись, а тело обмякло на холодном каменном полу.       Я замерла.       Тишина.       Только шелест проклятий вокруг, их радостное шипение над новой добычей.       И я…       Я просто стояла там, беспомощная тень с глазами, глядя на этого идиота, который даже не знал, что только что лишился своего единственного адекватного собеседника (ну почти) в этом аду.       — Ну и ладно, — прошептала я уже без злости, более тихо. — Все равно тебя сюда кинули на верную смерть.       Но почему-то моя тень потянулась к нему снова… Пальцы — если их можно было так назвать — едва коснулись его виска, где кровь смешивалась с потом.       «Идиот,» — прошептала я, хотя знала, что он не услышит.       Что-то странное произошло в тот момент.       Моя сущность будто зацепилась за его сознание. Я не понимала, что делаю — просто не могла оторваться, наблюдая, как его дыхание, ранее прерывистое и хриплое, вдруг стало ровнее.       Морщины на его лбу — следствие постоянной боли и напряжения — разгладились. Губы, сжатые в тонкую белую полоску, чуть расслабились. Даже пальцы, до этого впившиеся в ладони так, что кровь проступала сквозь кожу, разжались.       Я ждала, что он закричит, когда проклятия снова набросятся на него. Но вместо этого…       Он вздохнул.       Тихо. Почти… спокойно.       Как будто ему снилось что-то хорошее.       Я отдернулась, чувствуя странную тяжесть в своей бестелесной форме. Что это было? Усталость? Но у проклятий нет усталости.       Они то вновь вокруг зашевелились, их примитивные умы наконец осмелели. Одно из них — нечто с крючковатыми пальцами — потянулось к его горлу.       БАХ!       В помещение хлынул тусклый свет. Парень с донельзя высокомерным выражением лица стоял на верхней ступени, разглядывая окровавленную фигуру мальчика сверху вниз.       — Слабак. — процедил он сквозь зубы, словно это было диагнозом.       Проклятия тут же отползли в тени, шипя от недовольства. Они знали этого человека — знали запах его жестокости, который перебивал даже аромат свежей крови.       Он спустился, схватил мальчишку за воротник и потащил вверх, как мешок с гнилыми овощами. Голова мальчика безвольно болталась, капли крови оставляли за ними прерывистый след на ступенях.       Я, все еще дрожа от странного ощущения, невольно поплыла следом, остановившись у самого края прохода.       — Эй! — крикнула я вдогонку, хотя знала, что никто не услышит. — В гости не приходи. Тебе тут… явно не рады.       БАХ!       Тьма снова сомкнулась вокруг меня, но теперь в ней было что-то новое — странное послевкусие. Словно в то мгновение я хоть на секунду, но почувствовала себя вновь человеком…       Я медленно отплыла к своему углу, к привычной сырости и тишине.       — Черт, — пробормотала в пустоту. — Надо же. Спасла идиота. И даже не знаю зачем.       Где-то в темноте зашипело одно из проклятий.       — Да заткнись ты, — огрызнулась.       И почему-то…       Почему-то мне вдруг стало немного… менее одиноко.