State of Grace

«Кевин, лежащий на кровати, с ногами закинутыми на стену, тяжело вздохнул, не прекращая переворачивать листы в своём блокноте. Габриэль покосился на него с пола, где он лежал на животе, дописывая эссе по литературе, и издал вопросительный звук.

Обычно, Кевин начинал тяжело вздыхать, когда очень хотел о чём-то поговорить и тем самым, привлечь к себе внимание, но совершенно не планировал просто заявлять об этом напрямую.

— Это так странно, — начал он, не спуская взгляда с записей в своём блокноте. — Ты знал, что, эм, Эзра Туало, ну, из этих?

— Во-первых… Кто? Во-вторых, из этих — это из каких? Типа, республиканец?

— Моя мама республиканка, Габриэль, — осуждающе простонал Кевин.

Габриэль об этом прекрасно знал. Отчасти поэтому и продолжал шутить про республиканцев в компании Миллера, прекрасно понимая, что тот и сам не особо далеко находился от компании ребят в красном.

— И Эзра Туало! Это бывший профессиональный спортсмен. Он открытый… Эм, пидор?

Габриэль помычал, не зная что сказать.

— В смысле. Я не… Я не ненавижу их всех, просто… В футболе такого быть не должно, разве нет? Это странно? Да?

Был это вопрос или утверждение, Габриэль не знал. Но как бы он не любил Кевина, этот мальчишка был последним, в чьей компании Габриэль планировал высказывать своё мнение касательно подобного.

— Забей, — посоветовал он рассеянно, возвращаясь к эссе. — Тебе это всё равно не светит.

— Нам, — поправил его Кевин. — Нам обоим это не светит.

Габриэль кивнул приличия ради.

Ему правда не светило то, что было у этого Эзры Туало, как минимум, потому что он не планировал связывать свою жизнь с футболом.»

— Из воспоминаний Габриэля Найтингейла.

***

      Дни летели слишком быстро, и Габриэль не сразу заметил, что настало тридцать дней от смерти Кевина Миллера. За экзаменами в конце семестра и дополнительными подработками, взятыми в двойном размере в преддверии грядущих государственных выходных, он замотался настолько, что вспомнил об этом только ближе к вечеру.       Просто ввалился усталым, и потянувшись зачеркнуть очередной день в календаре вдруг осознал, что сегодняшняя дата была выделена и имела на себе сухую приписку-напоминание, проигнорированное утром владельцем.       И день окончательно испортился.       Было уже прилично поздно, и от этого осознания Габриэль только почувствовал себя хуже.       Ведь этот день обязан был значить что-то с большой буквы, что-то, что нельзя было забывать — так почему Габриэль позволил себе это сделать?       Его заполнил откровенный стыд и злость, обе эмоции направленные исключительно на самого себя. Кого ещё, в конце концов, стоило винить? Стрелки всегда поворачивались в его сторону. Это отрицать было сложно.       Игнорируя боль в теле после изнурительных часов на складе, Габриэль вытащил себя из дома, вопреки отсутствию всяких сил на подобное. И зная куда именно он держал путь, он всё равно не удержался — остановился перед круглосуточным магазином, где купил бутылку водки.       Он так и продолжил свой путь к церкви Святой Агнесс, попутно распивая бутылку, представляя из себя то ещё отчаянное зрелище.       Как и ожидалось, церковь была открыта, пускай в ней было непозволительно темно и пусто.       Он не совсем понимал что здесь забыл.       Его горло горело от переизбытка быстрых, противных глотков, в надежде поскорее осушить купленный алкоголь, оказавшийся гораздо противнее, чем Габриэль себе предполагал. Перед глазами всё расплывалось вязкими пятнами, и его тошнило. Он встал перед главным крестом напротив алтаря, слегка пошатываясь. Открыл рот, чтобы извиниться за то, что пришёл в божий дом вот так вот, но не удержался и издал болезненный смешок, полный ярости.       — Ты лицемер! — Вскрикнул он, тыкая пальцем перед собой. — Принимаешь всех детей? Разве нет? Тогда почему не его? Почему не Кевина? Он… Он—       Габриэль запнулся, пытаясь запить рвущийся наружу ком рвоты остатками водки. В глазах защипало хуже прежнего и он болезненно зажмурился до слёз, прыснувших наружу.       — Он был просто… Он ничего… Почему ты позволил ему умереть?! Он так в тебя верил! Какой из тебя отец?! Отец бы так не поступил!       Окна церкви тревожно задрожали, застучали так, словно снаружи бушевал самый настоящий шторм. Габриэль опёрся свободной рукой об алтарь, в попытке не свалиться, и сделал последний оставшийся на дне глоток. Закашлялся.       — Если ты… Если ты здесь, реальный, то в какой момент? Ты понял… Что надо от меня отвернуться? Потому что ты никогда не был здесь для меня, — его бормотание звучало слишком жалко даже для его гудящих ушей, поэтому он резко тряхнул головой, отгоняя мысли прочь. — Я устал винить себя в его смерти — это ты его убил, не я! Ты!       Он не вглядываясь, швырнул с размаху бутылку прямиком в крест. Та чудом попала по центру, и Габриэль в искреннем замешательстве проследил за тем, как тот после столкновения с разбившейся бутылкой, слетел со стены, рухнув на землю, и разломавшись надвое.       А затем, грянул гром.       Габриэль перепугано икнул, и неспособный больше сдерживаться, согнулся пополам перед алтарем, позволяя себе наконец вырвать. Едкая примесь сжигала всё — нос, рот, глаза — и он едва не упал, чудом в последнее мгновение ухватившись рукой за край алтаря со всей силы.       Он не знал сколько времени прошло, когда он, сумев отдышаться, поймал себя на мысли, что страшно хотел домой.       Рассеяно проведя ладонью по лицу, он вынудил себя выпрямиться, перешагнуть оставшуюся лужу, и поплестись к выходу, держась за стены и двери. В голове возникали логичные вопросы о том, оставил ли он за собой много мусора, и надо ли было как-нибудь убраться перед тем как уходить, но в висках слишком противно ныло.       Он мог прибраться завтра. Определённо.       Габриэль устало всхлипнул, оказавшись на прохладной улице. И слепо поплёлся по пустующим улицам, пока не дошёл до хорошо знакомого дома из красного кирпича. Он был пустым — конечно же, он был пустым — но Габриэль всё равно вскарабкался на крыльцо, пытаясь заглянуть в чужие окна.       Там было пусто. И заперто.       Но этот дом всегда был для него закрыт, даже когда он находился внутри, так что ничего нового в этом и не было вовсе.       Габриэль свалился спиной на скамейку, находящуюся на крыльце, и уставился в никуда.       Будь это самый обычный день, то окна дома Миллеров были приоткрыты, а мама Кевина бы выставила цветы на подоконники, для их же блага. Они с Кевином юркнули бы внутрь дома, пока та была на работе, и просидели бы в его спальне за домашним заданием, футболом и приставкой до тех пор, пока она не вернулась.       В совсем удачные дни, Габриэля бы пригласили задержаться с ними на ужин, и он бы притворился, что молился вместе с матерью и сыном перед приёмом пищи. В самые удачные дни—       — Мне так жаль, Кевин, — шмыгнул носом он. — Я так по тебе скучаю.       Он поёжился, прикрывая глаза. Его тело вновь заныло, напоминая о тяжёлом, уже завершившимся дне.       Ему определённо стоило лечь и поспать. Принять таблетки и поспать, да.       Габриэль потянулся в карман, нащупывая баночку с лекарствами. Щёлкнул крышкой.       Стоило принять одну, как обычно? Или, всё же, две?       — Иди домой, — вдруг слабо бормотнул ему размытый, едва ощутимый голос. — Ты замёрзнешь. Снег начинается.       Он вздрогнул, поворачивая голову в сторону источника звука.       Перед крыльцом дома виднелась размытая фигура совсем юного мальчишки. У него проглядывались светлые волосы, худые щёки, и большие, яркие глаза. Габриэль готов был поклясться, что это был Кевин. Разве что одежда казалась странной, неестественной… Напоминающей форму вороньих мальчишек?       Но его взгляд расплывался, так что ему сложно было судить.       — Кевин? — Позвал он, приподнимаясь на дрожащих локтях.       Кевин тяжело вздохнул.       — Я серьёзно. Пожалуйста. Иди домой. Ты умрёшь, если заснёшь здесь.       Он звучал гораздо мягче, чем обычно, но это только вынудило Габриэля позорно всхлипнуть.       — Ты хочешь, чтобы я—       — Иди домой. Не засыпай на морозе.       И затем, Кевин пропал.       Габриэль потерянно поднялся на деревянных ногах, следуя приказу духа. Его трясло — больше от увиденного и услышанного, чем от чего-либо ещё — и на улице действительно начал падать снег. Он едва ли понимал где находился, только шёл, повторяя фразу Кевина снова и снова, до тех пор, пока не ввалился домой.       Не стал разуваться и идти в свою комнату, только закинулся таблетками, уснув на пороге дома, плотно прикрыв за собой дверь.       Потому что Кевин не хотел, чтобы он замерзал. Он за него боялся.

***

      На следующий день, Габриэль проснулся слишком поздно, чтобы успеть на школьный автобус, и, если честно, у него не было ни капли сил, чтобы идти на занятия и вовсе.       Впервые за последний год — ибо на занятиях он присутствовал и в день после неудачной попытки своего суицида — Габриэль написал короткое сообщение тренеру, попросив предупредить его, что он приболел и пропустит сегодняшний день.       Примерно так, где-то между попытками прийти в себя от похмелья и поедания сухих хлопьев, Габриэль отыскал себя здесь: приглашённым в Нино Сворой посреди белого дня, едва те услышали, что он не пошёл на уроки.       Вообще, Габриэль не посещал ресторан у Нино совсем уж никогда. То было местом обители учеников Академии Аглионби, и он совершенно не желал к ним здесь присоединяться. Однако, на часах было едва ли двенадцать, и никого внутри не было. Поэтому презрительно оглядевшись по сторонам, Габриэль всё же вынудил себя войти внутрь, чтобы присоединиться к общей компании.       — Воу, выглядишь супер дерьмово, — воскликнул ему Цзян, едва он доплёлся к их столику, где уже лежали остатки съеденной пиццы и два графина с лимонадом. — И у такой супер модели как ты бывают плохие дни!       — Не расстраивайся, — подхватил моментально Свон, подцепляя последний кусок пиццы. — Будешь сегодня соревноваться с Кавински за право называться наиболее уёбищно выглядящим!       Кавински, чьи глаза были крайне драматично прикрыты ладонью, слепо потянулся к сидящему справа от него Свону, отнимая у него пиццу:       — Говори тише.       Прокопенко, сидящий напротив вместе с Цзяном как назло заливисто расхохотался, вынуждая Габриэля поморщиться на пару с Кавински.       — Я предлагал тебе аспирин, — закатил глаза тот, прежде чем повернуться к нему лицом. — Габриэль, ты приболел?       Он тяжело плюхнулся слева от Кавински, который молча передал ему отобранный у Свона ранее кусок, и Габриэль, по-прежнему противно голодный, вгрызся в него без всяких возражений или вопросов.       — Почему никто из вас не в школе? — Вместо ответа парировал он.       Хотя, расписание посещений ребятами занятий было… Спорным. Свон так вообще, по всей видимости, нигде не учился, но остальные? Они явно ходили достаточно раз в неделю, чтобы их не исключали оттуда, но Габриэль всё ещё затруднялся понять как это всё вообще работало в их компании.       — Почему не в школе ты? — Справедливо подметил Проко.       Габриэль натянуто улыбнулся, но ничего не сказал, заняв рот пиццей.       — Мы провели всю ночь в полицейском участке, — процедил Кавински, откидываясь назад на кожаное кресло. — Пьяными.       Это было наименее удивительным времяпровождением в стиле Своры.       — За вождение?       — Да за какое вождение! — сокрушился Цзян, шумно потягивая лимонад через бумажную трубочку. — Было бы за вождение, то пару купюр бы всё решили, Найт.       А, точно. Габриэль забывал, что избавляться от легавых было в три раза легче, когда у тебя на лбу не горела пометка дитя трейлер-парка. Счастливчики.       — Какой-то пьяница вчера влетел в церковь, разъебал крест и проблевался повсюду, — хихикнул Свон, поджимая под себя ноги.       — И мы были первыми подозреваемыми.       — Единственными, — закатил глаза Кавински. Затем, со странным, почти искренне обиженным запалом, он покрутился на своём месте, усевшись лицом к Габриэлю. — Найт, я тебе говорю, будь это правда мы, мы бы гордо в этом признались! Я — особенно. Что таить, это правда фееричное дерьмо. Но это были не мы! Мне даже завистно, что это были не мы! Но эти идиоты просто отказывались слушать и принимать взятки!       — В итоге нам пришлось оплатить за починку всего ущерба и за новый ремонт церкви, и тогда нас отпустили.       Чем больше Габриэль слушал объяснения мальчишек, тем хуже он себя чувствовал.       Это же он разломал церковь, не так ли?       События прошлой ночи сохранились в его голове неразборчивой кашей, но он не сомневался, что где-то между галлюцинациями Кевина — который почему-то был выряжен в форму Аглионби — и походом домой, была сцена в церкви. И он едва помнил, что точно кидал во что-то бутылку, так что…       — Чё с лицом, красавчик? — Цзян, видимо, попытался пнуть его под столом, но судя по болезненному шипению со стороны Кавински, тот неудачно промахнулся. — Не говори, что верующий.       Все взгляды обратились на него с одинаковым немым вопросом. Габриэль почувствовал себя настолько пристыженным, каким не чувствовал себя уже очень давно.       — Мне очень, очень жаль, — тихо начал он, опуская взгляд на свои колени, — но, по-моему, это был я. Человек, который, эм, раскрушил церковь.       Многозначительная тишина оказалась прервана безумным хохотом Прокопенко, всем телом подавшимся вперёд к нему через стол.       — Ты шутишь?       Габриэль выхватил стакан с лимонадом из рук Кавински, чтобы сделать жадный глоток.       Это не должно было быть настолько постыдным!       — Я был пьян, — оправдался он вяло. — Мне очень жаль, что вас…       Смех Прокопенко оказался подхвачен остальными, и уже через мгновение, развеселившийся Кавински, позабывший о своём похмелье, без предупреждений уложил руку к нему на плечо, притягивая к себе под бок. Габриэль позволил ему это без задних мыслей.       — Найт, чувак, да ты ещё круче, чем кажешься! — Отсмеявшись, похвалил его Свон. — Это вау.       — Ты прощён за ночь в обезьяннике, потому что это очень смешно, — согласился Цзян.       Габриэль всё ещё ощущал себя неловко.       Теперь, это выглядело так, будто произошедшее являлось частью забавного выходного или формой подросткового протеста, когда на деле, Габриэль был просто… Очень жалок, пьян и потерян.       — Ай да, Найт, ну наш, — присвистнул Кавински, оставляя поцелуй в его волосы. — Горжусь.       Габриэль неловко рассмеялся.       Справедливости ради, попадись на радары полиции он, а не они, то власти бы не отнеслись к нему так же милосердно, так что, он не испытывал приступов совести за эту часть произошедшего, но… Его беспокоило, что контекст был иным. Это ощущалось как ложь.       Только он не мог взять и выпалить о том, что действительно произошло в церкви вот так вот.       — Ещё раз извините.       — Не-не, малыш, никогда не извиняйся за то, что повеселился будучи немного пьяным, — покачал указательным пальцем в воздухе Цзян.       — Погоди, я закажу тебе за свой счет кучу пиццы, — Прокопенко поднялся со своего места.       Следом потянулся Цзян, а за ним и Свон, который бесцеремонно переполз через их с Кавински колени, оставляя их двоих внутри будки.       Стоило им всем уйти, как Кавински разорвал своеобразное объятие, чтобы подцепить его за подбородок, и повернуть к себе лицом. С прямым визуальным контактом между ними, Габриэлю сложно было увернуться от вопроса и чужого внимания, даже если ему очень и хотелось.       — Что не так, Найт?       Лёгкость, с которой он это спросил, вынудила Габриэля удивленно приподнять брови. Может, потому что говорящим был Кавински, может по другому ряду причин, но…       Это ощущалось особенно.       Будто его видели насквозь.       — С чего ты взял что что-то не так? — Он слегка склонил голову, но это только вынудило Кавински ухватиться за его лицо покрепче.       Его большой палец прошёлся вдоль шрама на щеке, и чувствительная кожа загорелась от прохладного прикосновения почти моментально, вынуждая его машинально податься ближе. Это выбило с губ Кавински удовлетворённый оскал.       — Я не такой тупой как мои друзья, Найт.       Был ли этот разговор серьёзным или они всё ещё играли в игру кто кого смутит первее? Этот вопрос то и дело всплывал в его голове, каждый раз, когда Кавински вытворял нечто подобное.       Он никогда не мог найти ответа, поэтому в этот раз, как и вовсе предыдущие, Габриэль решил играть дальше — обвил пальцы вокруг запястья, придерживающего его лицо.       — Я этого не говорил.       — Тогда не бреши мне тут, — фыркнул он.       Габриэль пожал плечами. Слегка повернув лицо в сторону, он как ни в чём не бывало поцеловал внутреннюю сторону его ладони.       Этот трюк сработал как по часам — Кавински издал шумный вздох и едва заметно отскочил назад, переводя взгляд на своих друзей.       Габриэль ухмыльнулся.       Джозеф имел привычку очень много вульгарничать и притворяться непобедимым, но, по всей видимости, всех пошлостей, пережитых им на его веку было недостаточно для сражения с обыкновенными, как Габриэлю казалось, жестами внимания. Это было по-своему очаровательно.       — Спасибо за беспокойство, Джозеф.       Кавински закатил глаза, вернув себе самообладание. Сжал его колено под столом.       — Мы ещё это обсудим.       — Ладно, — согласился он.       К счастью или к сожалению, возвращаясь после сделанных заказов, Цзян решил не вернуться на своё место, а усесться между ним и Кавински, так что Габриэль очень быстро лишился чужой руки на своём колене.       — Итак, — Прокопенко поставил перед ним поднос с ещё двумя заказанными пиццами. — Нам нужны все детали, Найт. Как к тебе в голову пришло нечто столь гениальное?       Габриэль неловко рассмеялся, потягиваясь к куску сырной пиццы.       Он не знал что сказать.       Но благо и не пришлось.       — Завались, а, — Кавински щёлкнул пальцами. — Я не хочу больше это обсуждать. Свон, лучше расскажи что за кордебалет нам устроил товарищ полицейский перед выпуском из тюрячки.       — О, о!       — Погоди, но я хочу рассказать об этом сам—       Габриэль, расслабившись, выдохнул. Когда он словил взгляд Кавински на себе, то тот только заговорщицки ему подмигнул, вынуждая его широко улыбнуться в ответ.       Всё-таки, Кавински умел быть очень хорошим человеком, если хотел.