Глава девятая. Габриэль Найтингейл
16 августа 2025 г., 15:06
«— Ты бы сказал мне, если бы у тебя были проблемы со здоровьем, верно? — Внезапно выпалил Кевин по дороге домой, когда они притормозили рядом с магазином, чтобы Габриэль смог завязать себе шнурки.
— Ну… Да? — Габриэль растерянно моргнул.
Кевин зажевал нижнюю губу, выглядя очень взволнованным.
— Ты просто постоянно таскаешь с собой таблетки. И я не уверен, что… Это не выглядит как витамины, — заметив косой взгляд на себе, он оправдался: — Я не подглядывал! Просто замечаю их порой, когда у тебя что-то падает или типа того. Прости. Мне не стоило спрашивать, я просто—
Габриэль мягко вздохнул, торопливо хлопая его по плечу.
Кевин имел привычку извиняться слишком много. Даже если не делал совсем ничего дурного.
— Эй, всё в порядке. У меня просто проблемы со сном, и врач прописывает мне лекарства, — легко солгал он, натягивая привычную улыбку. — Они на растительной основе, ничего очень вредного. Правда. Просто наследственное.
— Ты не рассказывал.
— Я не думал, что это важно.
Ответом послужил тяжёлый вздох.
Когда Габриэль потянулся, чтобы завязать дурацкие шнурки, Кевин внезапно опередил его, плюхнувшись на колено перед ним. Габриэль болезненно закашлялся от такой картины, но его друг явно не заметил ничего странного — уложил кончик кроссовка Габриэля к себе на согнутое колено, начиная завязывать шнурок, совершенно не обращая внимание на то, что в последствии пачкались его собственные штаны.
— Это важно, — тихо добавил он себе под нос, жалобно смотря на него снизу вверх. — Всё, что касается тебя важно для меня, Габриэль. Ты не мог бы… Не утаивать от меня больше ничего подобного?
— Я…
Это была жестокая просьба.
Потому что Габриэль знал наверняка — он будет утаивать от Миллера ещё слишком многое: отца, то, в каких кругах он вращается, и свои способности. Но в этот самый момент, разве мог он, смотря на слегка влажные светлые глаза друга, сказать нет?
— Я постараюсь. И ты постарайся тоже, ладно?»
— Из воспоминаний Габриэля Найтингейла.
***
Если Кавински вёз его за город, чтобы убить, разобрать на органы, и закопать где-нибудь в глуши, то Габриэль даже не мог его винить — он совершенно бездумно согласился на эту поездку посреди ночи сам, не убежав, пока имелась такая возможность. И это при том что он прекрасно понимал, что происходящее было критическим. За всю свою жизнь, Габриэль Найтингейл хранил много секретов, раскрытие которых могло уничтожить всю его жизнь. Но этот был, вероятно, самым возможным из всех существующих. Потому что оправиться от репутации сына наркомана удалось бы при переезде — а вот спастись после разоблачения его сущности как ткача перед кем-то, кто определённо знал о существовании магии было смертельным приговором. Не зря мама нескончаемыми записями в личном дневнике рассказывала ему о том, что за ткачами охотились и что таких как она, вылавливали — что её семью убили совершенно не просто так. И дело было не только в людях без способностей, не понимающих магию, но и тех, что обладали ею сами — никто не хотел видеть ткачей живыми. Ни тогда, когда они могли с лёгкостью свести человека с ума и изменить события прошлого в чужих головах. — Успокойся, — Кавински тяжело вздохнул, паркуя машину в темноте неизвестной ему локации. Вокруг не было ни фонарей, ни табличек. Ничего. — Я спокоен, — защитился он. Но он понимал, что совершенно всё в нём кричало о противоположном. Едва они выползли из машины, Кавински тут же поймал его за запястье, притягивая ближе к себе. Габриэль тяжело вздохнул, стараясь ничего себе не надумывать, и двинулся вслед за ним, вглубь лесной чаще, куда тот шёл, ничуть не колеблясь в указанном направлении. Они шли до тех пор, пока не дошли до… Парковки? Не обыкновенной парковки перед магазином, а странной, нелепой парковке, заполненной до упора сотнями, тысячами Мицубиши Эво. Только каждая из них отличалась непременно чем-то от другой в своей совершенной… Несуразности! У одной машины напрочь отсутствовали фары, заменённые тикающими часами, в то время, как у второй вместо лобового стекла были вставлены сине-красные стёклышки, напоминающие те, что были на 3D очках. И это было только началом. — Добро пожаловать на кладбище домашних машин, детка, — расхохотался Кавински, широко разводя руками в воздухе. — Всё здесь выползло прямиком из моей головы. Он призывно постучал себя сложенной в кулак ладонью по виску, будто в знак доказательства. Габриэль замер в неподдельном оцепенении. Не увидь он всё это собственными глазами, то вряд ли бы сумел поверить в то, что это всё существовало и вовсе. Ничего из представшего перед ним попросту не имело логического объяснения. Но оно было — и оно было… Волшебным. — Таких как я называют сновидцами, — поведал ему между тем Кавински, попутно запрыгивая на капот Мицубиши, у которой вместо колёс были крупные шары для бильярда. — Мы не умеем контролировать сны как ты, но мы определённо умеем вытаскивать оттуда всё, что нам заблагорассудится. Настоящее и фальшивое. И даже нелепое. Сновидцы. Габриэль внезапно ощутил прилив искреннего восторга. Это звучало гораздо как что-то более правильное, чем ткачество. Как истинная магия — не гнилое нечто, пожирающее тебя изнутри, как-то, чем повелевал он. — Это… Невероятно, — выпалил он, вертя головой по сторонам. — В смысле, вау. Вот откуда ты доставал столько дерьма. Вау. Кавински разлёгся на капоте, упираясь локтями в скользящую поверхность. Ухмыльнулся его реакции, явно довольный воспроизведённым эффектом. Но это не то, что умеешь ты, не так ли? — Совсем нет, — он помотал головой. — Моё… Оно не такое веселое. Или полезное. Кавински поманил его к себе пальцами, и Габриэль не раздумывая, уселся рядом, принимаясь слегка раскачивать ногами в воздухе. — Расскажи мне всё, — попросил тот. И там, под открытым небом, застеленным тучными облаками, Габриэль впервые в своей жизни заговорил вслух о том, чем он был. О наследственным ткачестве, передавшимся ему от мамы, пишущей о своём опыте в дневниках. О контроле собственных снов, пришедшихся по его душу в детстве самым настоящим испытанием из-за того, как тяжело было держать в ежовых рукавичках собственные хаотичные мысли, воспоминания и страхи. О том, что существовали коридоры, заполненные дверьми, принадлежащими другим людях — о своеобразных ключах, являющимися способом забраться внутрь в чужие головы. О влиянии на воспоминания посторонних, которые Габриэль так толком и не осилил — но о лёгких манипуляциях, которые он проводил в попытке прижиться ребёнком в школе. О побочных эффектах в виде бессонницы и таблетках, которыми Габриэль давился ежедневно. Обо всём, о чём только мог. Кавински слушал его с неподдельным восторгом, то и дело останавливая, чтобы задать наводящие вопросы. Габриэль ни капли не понимал почему тот казался таким заинтересованным в ткачах, но не мог отрицать — чужое внимание стоило больше, чем каждая находящаяся здесь машина. — Найт, ты шутишь, — Кавински замотал головой, возвращаясь в сидящее положение, будто ребёнок, дорвавшийся до чего-то триумфального. — Это самая крутая хрень в мире, о которой я слышал. Или видел. — Это проклятье, — возразил он. — Проклятье? — Кавински издал не верящий смешок. Схватил его за лицо, тяня на себя. — Это долбанный дар. Хоть божий, честное слово — но дар. Я бы убил, чтобы иметь то, что имеешь ты, а не… Это. Настала очередь Габриэля смотреть на него как на идиота. Потому что что было хорошего в схождении с ума посторонних и в медленном убийстве об бессонницу, способную выбить тебя из колеи при отсутствии нужного количества таблеток? Что полезного? Что были выдумки, закованные внутри твоей же собственной головы, когда была бесконечная возможность получать всё, что хочешь? — Ты издеваешься, Джозеф, — он тяжело вздохнул. — Ты буквально… Бог. Стоило этим словам слететь, как они оба застыли вкопанными статуями, одинаково растерянные услышанным. Бледное лицо Кавински стремительно раскраснелось под его взором, но Габриэль даже не мог ехидно поиздеваться над сделанным — он подозревал, что выглядел ничем не лучше. — Я же сказал тебе, тупая реплика вышла, — вяло напомнил Кавински, убирая руки с его лица. Ему хотелось возразить, что он всерьез имел в виду то, что сказал — даже если и звучало так странно. Что обладай он даром создавать всё из ничего, вытаскивать из снов, Габриэль бы зажил так, как не жил никогда. И что Джозеф Кавински был невероятным. Но он решил перестать раскидываться странными фразами направо и налево, вот так вот. — Я хочу снова попасть в твои сны, — продолжил тот, шумно спрыгивая с капота. — Найт, твою мать, мы должны проверить всё. Как работают наши способности вместе, могу ли я вытягивать дерьмо из твоих снов, и если да, то можешь ли ты, ну, формулировать мне запросы почётче, чем нелепица, которая иногда выходит из моего сознания. Это же, блять, непочатый край изучений! Габриэль не задумываясь, последовал за ним. Впервые за всю свою жизнь, смотря на разглагольствующего Кавински, весело пинающего по земле, оставленные банки пива, и слегка подпрыгивающего в нетерпении, Габриэль ощущал себя так, словно не был одинок в этом большом, нереальном мире. Потому что он любил Кевина так как мог, но он бы никогда в жизни не смог открыться ему до конца. И потому что он бы всё равно не понял магию. Но Кавински? Кавински стоял перед ним — такой же странный и волшебный — и он понимал. — Ты должен попасть в мои сны, — согласился Габриэль, ловя его запястье в своё почти инстинктивно. — А потом мы попробуем пропихнуть меня в твои. — Ну, детка, с последним будет вряд ли — мои сны опасны, — Кавински торопливо отмахнулся, будто даже самый короткий диалог об этом мог его добить. — Даже я не нахожусь там дольше положенного. Габриэль ждал деталей об этом, но те не последовали. Вопреки любопытству, он решил пока не выпрашивать большего — только согласно кивнул. Кавински доверил ему сегодня достаточно — показал свою душу, в какой-то степени. Он бы не стал на него давить. — Хочешь, наконец, попасть в мой театр, малыш? — Ухмыльнулся Кавински, вытягивая своё запястье из его хватки, но только, чтобы схватить его сухую ладонь в своей, немного вспотевшей. — Обещаю, там даже лучше, чем здесь. Габриэль слышал о театре в поместье Кавински от мальчишек из Своры, но ещё никогда не бывал внутри. Его сердце нервно заколотилось. — Спрашиваешь ещё. Он хотел в театр Кавински. И он хотел знать всё, связанное с этим мальчишкой — даже самое ужасное.***
В домашний театр Кавински, находящийся в подвале поместья, они прошли не через главный вход, а через массивную железную дверь на заднем дворе, хотя, судя по всему, войти в него можно было с обоих сторон. Если верить Прокопенко, с которым они обсуждали это ещё в зоопарке, то территория самого дома семьи Джозефа была в какой-то степени запретной локацией — предположительно из-за миссис Кавински, о которой никто ничего не знал, кроме того, что она явно находилась не в своём уме, и которая гасила наркотики чаще, чем вся Свора вместе взятой. Это было ещё одно забавной деталей-сходством между ними. — Ну, — нетерпеливо разглядывая лицо Габриэля, уточнил Кавински. — Как тебе? Габриэль любопытно огляделся по сторонам. Само помещение являлось определённо неплохим — очень крупным для подвала, с двумя дополнительными помещениями по бокам, спрятанными за дверьми. Длинные ряды сидений, как в настоящим кинотеатре, роскошный прожектор, и низкие полки, заполненные бесконечным, по ощущениям, количеством дисков и кассет, даже книг… И всё? Он рассеянно помотал ладонью в воздухе. — Здесь как-то пустовато. Кавински скандально охнул, словно он обругал всю его семью вплоть до тридцатого поколения. Хотя что-то подсказывало Габриэлю, что и на это он бы услышал меньше возмущений. — Ты видишь этот сбор литературы и фильмов? Видишь? Всё из башки на минуточку. — В этом всё очень мало души, Кавински, — слабо рассмеявшись, запротивился он. — Оно выглядит неоформленным. Где стол? Украшения? Что-то своё? Вы ведь явно здесь торчите каждый день, а не раз в год. Кавински осуждающе закатил глаза, шумно плюхаясь на передний ряд сидений, и попутно закидывая ноги на кофейный столик, забросанный грязными салфетками, порошком и пустующими стаканчиками заварной лапши. — Бу-ху, мистер дизайнер, уж извините, но некоторые из нас продали душу Дьяволу, когда им было десять. Немного уважения, а? Габриэль уселся рядом. Подняв подлокотник вверх, чтобы не мешался между ними, он пододвинулся к нему вплотную, прижимаясь ногой к ноге. Джозеф на это только крайне удовлетворённо кивнул, в ответ забрасывая свою ногу меж его. Не услышав возражений, он окончательно распоясался — перехватил Габриэля за запястья, укладывая его ладонь к себе на бедро. — Тебе повезло. Душа этого дизайнера пока не была продана, только немного погрызана, — драматично вздохнул он, сжимая его ляжку. — Я займусь дизайном твоего театра при первой возможности. — М-м. Обещаешь? — Клянусь. В конце концов, у них в запасе имелись целые новогодние каникулы на двоих. …Троих. Он немного забыл, что Свон тоже оставался в Генриетте. Так или иначе, чтобы Кавински не планировал делать вместе со Своном в грядущие праздники, они уж точно могли втиснуть в свой строгий график немного времени на то, чтобы Габриэль научил их самому важному — кражу и починку мебели со свалок. Универсальный способ оформлять помещения, когда не было ничего, кроме рук. — Так тебе здесь не нравится или что? — Внезапно нахмурившись, уточнил Кавински. Когда Габриэль взглянул на него, то тот торопливо отвёл взгляд, притворившись глубоко заинтересованном в полке с порном. Похоже, кто-то не очень хорошо справлялся с критикой любимых локаций. — Я думаю, тебе нужен косметический ремонт, — дипломатично подытожил Габриэль, скребя ногтем по ткани чужих джинс. — Но мне здесь нравится, в любом случае. Мне нравится всё связанное с тобой, не заметил? И что Габриэль нёс? В смысле, Кавински само собой ему нравился. Он имел в виду все сказанные ему комплименты. Искренне. Но… Симпатия являлась странной вещью, особенно когда её объектом являлся Джозеф Кавински, а обладателем — Габриэль Найтингейл. Влёк ли Кавински Габриэля исключительно в физическом смысле? Или всё дело заключалось в том, что они то и дело игрались, вытворяя невесть что? Смыкалось ли это всё в ещё больший порочный круг из-за внезапного обнаружения, что они были предательски похожи? Прошли бы все эти эмоции, если бы они действительно поцеловались или занялись чем-то хуже? Габриэль не знал. Он надеялся, что сможет выяснить это во сне, при разговоре с вымышленным Кавински, но это добавило только больше вопросов касательно их нынешней связи. …Ну, в любом случае, Габриэль совершенно не планировал делать ничего первым. Он бы не возражал, реши Кавински что-нибудь предпринять. Тот, однако, вопреки своему знаменитому разгульному образу и более богатому опыту с мальчишками, не спешил ничего делать. Тут уже возникал другой вопрос — почему? Что если он и вовсе интересовал Кавински исключительно потому что его сложно было взять вот так просто? Или— — Тц, ты такой подхалим, — Кавински покачал головой, прежде чем уронить её к нему на плечо. — Но мне нравится. Продолжай. — Как скажешь. Да, это определённо была наисложнейшая дилемма в жизни Габриэля. Благо, в её решении его никто не торопил, так что он мог отложить её в долгий ящик, куда-нибудь на потом. — По таблеткам и в сонное путешествие, капитан? — Он призывно толкнул его локтем под рёбра. Габриэль дёрнулся от прозвища капитан. На минуту, он вновь вспомнил о разговоре с Мондего, и о своём согласии заменить Кевина, и о последствиях, готовых навалиться на него после каникул. А потом до него дошло, что Кавински ни о чём об этом не знал. — Ага, — он вздохнул, потянувшись в карман за таблетками. — По штурвалам, матрос. Что бы не происходило в реальности, это не имело значения: их с Кавински ждала сегодня совершенно уникальная ночь.
