State of Grace

«Прокопенко уставился на него с широко распахнутыми глазами. Взмыленный и с припухшими губами, он выглядел более чем потешно. Его пальцы болезненно впились в плечи Кавински, вынуждая его поморщиться.

— Я не из этих, — выпалил торопливо он.

Кавински скептично прищурился.

Он был почти на сто процентов уверен, что Прокопенко был из тех, кого вставляло, когда вставляли ему. Он выглядел так — вёл себя так. Иначе зачем постоянно вешался на него, когда они зависали вместе? Все эти бабские подхваты за локоть, прикосновения к спине?

— Я серьёзно, — повторил Проко, когда между ними повисла длинная пауза. — Я не… Я не гомосек.

Кавински пожал плечами.

— Ладно.

Это было разочаровывающе, но не на уровне трагедии. Кавински мог сыскать кого-нибудь ещё.

Он отодвинулся от него подальше, планируя выйти из узкой кабинки, где они прятались от учителя, когда Прокопенко почти паникующе, прошептал:

— Постой! — Убедившись, что Кавински вновь смотрит на него, Прокопенко неловко прокашлялся. — Ты можешь сделать это снова?

И всё мигом стало ясно.»

— Из воспоминаний Джозефа Кавински.

***

      Прокопенко вернулся в Генриетту поздней ночью субботы, и в отличие от Цзяна, он совершенно никого об этом не предупредил. Просто вломился в театр Кавински, пока тот черкал в блокноте планы на вечеринку для дня рождения Найтингейла на случай, если тот решит праздновать день рождения.       — Йоу, — бросил Проко как ни в чём не бывало, хлопая дверью.       — Йо— Твою мать, ты что здесь забыл?       Из всех мальчишек в Своре, Прокопенко был пожалуй самым… Тихим. Не спокойным, но тихим.       Возможно, всё дело было в том, что тот рос пускай и залюбленным, но с чёткими установками от родителей, что мальчишки не могли ничего чувствовать и всё, выходящее за рамки мужицкого несомненно было попросту бабским. Это не сильно помогло Прокопенко стать более мужественным, но он научился быть тише, чтобы это не сильно бросалось в глаза остальным. У него редко были в запасе слова для обозначения своих чувств — даже особо матерные. Ему легче было молчать и притворяться, что ничего не произошло совсем.       Под влиянием Своры он не то чтобы стал сильно другим, но теперь, когда его переполняли эмоции, а не слова, он просто лез целоваться.       — Не задавай тупых вопросов, К, и не получишь тупых ответов, — промычал тот, торопливо сбрасывая верхнюю одежду на пол.       — Ух, какие мы грозные.       Прокопенко был самым первым мальчишкой, которого Кавински поцеловал в своей жизни. И пускай его не особо волновала всякая романтика и теории первого раза, он считал, что это было неплохим развитием событий. Правильным.       Впрочем, Прокопенко не был тем, кто принёс ему осознание собственной ориентации — о том, что ему нравились парни Кавински знал всегда на подсознательном уровне. Не сказать, что у него было много пространства для подобных размышлений в детстве — в своей старой школе ему не нравились ни девочки, ни мальчики — но тот факт, что вставало у него при просмотре порно исключительно на мужиков, многое говорило.       Наверное, по законам жанра, Кавински должен был загоняться об этом дерьме, мотаться кругами и плакать часами, что он был пидором, но, если честно, у него были проблемы посерьёзнее, чем это. Да и к тому же, бытьё тем кем он был, в какой-то степени стало его первой формой протеста против его папаши. Тихой и непроизнесённой вслух — в те дни он слишком трясся от вида этого мужчины чтобы что-то с этим делать — но всё равно, первой.       Поэтому когда он поцеловал Прокопенко в кабинке школьного туалета, это ничего для него не изменило. А вот для Прокопенко — да.       Хотя он и сейчас отказывался признавать, что ему нравились мальчишки. Кавински не планировал лезть в его голову и его не то чтобы интересовало то, кем себя прозывал Прокопенко в свободное время — геем, натуралом или лесбиянкой — но отрицать не мог: это было пиздецки смешно.       Хоть бы кончу сначала подтёр с губ, а уже потом заливал всем в уши бред.       — Ты что посрался с маменькой, поэтому такой недовольный? — Кавински отложил блокнот в сторону, изучая мальчишку пристальным взглядом. — Или не удалось спрятаться за юбкой на время каникул и папаша прописал нотаций?       — Ни слова про мою маму, — прошипел тот, вталкивая его в кресло, прежде чем ловко оседлать его бёдра.       От Прокопенко несло дешёвым кокосовым дезодорантом, специфичным ароматом дюти-фри, и пивом. Кавински раньше не особо обращал внимание на запахи, пока Найтингейл не сообщил ему об этом в клубе, и теперь никак не мог избавиться от странной фиксации на этой мысли.       — А то что? Заплачешь?       Прокопенко болезненно прикусил его губу, но Кавински всё равно не удержался от ядовитого смешка.       Кусался Прокопенко в отличие от Цзяна редко, но каждый раз когда пытался, это вызывало у него снисходительную ухмылку. Он больше напоминал дряхлого уличного кота, вырвавшегося наружу, мажущего слепо лапками и клыками — никак не грозу района, которым себя представлял.       — К, а ты небось импотентом заделался в моё отсутствие? — Процедил Проко, нетерпеливо на нём ёрзая. — Обычно тебе хватает одного взгляда, чтобы ты полез расстёгивать ширинку.       Он возмущённо фыркнул, шлёпая его по щеке в качестве предупреждения.       — За базаром следи. Я просто…       Предложение он так и не закончил.       Мысль, что он был слишком сосредоточен на планировании чужого дня рождения, которое ему даже пока не разрешили устроить, звучала слишком… Слишком. Совсем не в его духе.       — О-оу, ты правда в дерьмище, Кавински, — возликовал тот, удовлетворённо вскидывая подбородок. — Не можешь завестись больше без мысли про Найта?       — Заткнись.       Мысли про Найтингейла были просто хорошим материалом для идей. Вот и всё. Погоня в клубе, в особенности.       — Всё в порядке. У меня тоже на него встаёт.       Это заявление не особо его удивило. Его ребята, все до единого были помешаны на одних и тех же вещах: быстрых машинах, наркотиках потяжелее и сексе. Габриэль Найтингейл, являющийся воплощением сексуальности, и внезапно безнадёжно влюблённый в гонки, сам был для них наркотиком. Поэтому Цзян и Свон хотели заманить его к себе, и поэтому даже Проко не пытался стоять особняком.       Но было ли это той же причиной, почему Кавински чувствовал себя так странно в его компании?       Скорее всего.       — Я бы дал ему трахнуть себя прямиком на футбольном поле, — томно вздохнул Прокопенко ему на ухо. — У него наверняка бешеная выносливость. Я слышал, что спортсмены—       Кавински крепко зажмурился, отказываясь думать — или ещё хуже, представлять! — об этом сейчас, и вместо этого вцепился накрепко в подбородок Прокопенко, впиваясь губами в его.       Поцелуй удался непривычно никаким.       Это почти было неправильно.       И странно.       Потому что это был Прокопенко, Прокопенко, которому он доверял больше всего из своей кучки одноразовых друзей.       — Не расстраивайся, — подначил тот, дёргая резинку его штанов. — Можешь представлять, что это Найт у тебя между ног, когда я буду тебе отсасывать.       Блять.       Не то чтобы Кавински потенциально был против идеи спустить кому-то в рот, особенно после последних событий, но—       Но если бы он потрахался с Проко прямо сейчас, то это значило, что он не имел права запрещать Цзяну и Свону пытаться пригласить Найтингейла на ночное рандеву хотя бы раз. Потому что, да, он был долбоёбом, но не лицемером.       Проблема была одна — мысль, что Найт мог проводить время с кем-то из Своры его иррационально злила.       — Слезь, — велел он Прокопенко, отталкивая его в сторону.       Тот только понимающе ухмыльнулся. Он всем видом так и кричал, что он ожидал именно такого исхода — что он, может, и вовсе не планировал сегодня ложиться под него. Только хотел вывести его на это.       Это невольно заставило Кавински сомневаться, а был ли тот вообще расстроен своей поездкой домой.       — Ты жалок, — хлопнул Прокопенко его по щеке, прежде чем послушно перекатиться на сидение рядом.       Блять, здесь было даже не поспорить. Это было жалко.       Кавински в жизни никогда ни перед кем так не унижался. И самое худшее? Его даже об этом не просили.       — Это пройдёт, — махнул рукой он, отводя взгляд в сторону.       Прокопенко насмешливо свистнул.       — Конечно, К. Конечно.

***

      Залезать во сны к Габриэлю после поцелуя с Прокопенко чувствовалось почти непозволительно тупо. Раздражающе. Но самую малость, подходяще. Если это было его собственной версией вымаливания грехов на коленях перед святым отцом — то, пожалуйста. Он был совсем не против таких религиозных сходок.       — Ты поздновато.       Как и во все прошлые разы, Габриэль ощутил его присутствие раньше, чем он в действительности переступил порог его сна. Это, впрочем, никак не отвлекло его от дела под рукой.       Обстановка во сне была сплошным противоречием, но многие вещи о Габриэле Найтингейле были.       Кавински обнаружил себя стоявшим посреди поля, заросшего алыми гвоздиками, но вопреки весеннему ландшафту, небо было затянуто тучами, делая освещение во сне мрачнее. Нередкие вспышки молнии вдали было единственным, что на минуту хоть как-то разбавляло тёмную картинку.       Найта, однако, ничего совсем не беспокоило — он плёл венок, сидя в высокой траве.       — Счастливые и зависимые часов не наблюдают, — пожал плечами, неторопливо подходя к нему со спины. Недолго думая, плюхнулся рядом. — Да и завтра выходной. Не говори, что тебе опять вставать рано.       — Бинго. У меня встреча с тренером, — промычал Габриэль. — Я буду занят почти весь день.       Кавински издал обречённый вздох, лишённый всякой гордости.       Новогодние каникулы в край его избаловали — они проводили вместе почти каждый день, исключая редкие перерывы на личные дела, о которых никто толком ничего не спрашивал. И это казалось так правильно, что Кавински не понимал, что он должен был делать сейчас, когда вновь грозилась начаться школа и вся остальная белиберда.       Тьфу!       Он правда становился безмозглым. Проко был прав — это было пиком жалкости. От этого как-то надо было избавляться.       — Проко вернулся, — бросил он, чтобы разбавить повисшую тишину.       — Да, знаю.       — Чего? Откуда?       — М? Он написал мне, — Габриэль бросил на него поспешный взгляд, прежде чем вновь вернуться к плетению венка. — Тебе — нет?       Кавински поморгал пару раз, косясь на безмятежное выражение лица мальчишки, начиная медленно осознавать услышанное.       — Он написал тебе, — повторил он. — Он написал тебе.       — Ага. Мы переписывались, пока он был в Нью-Йорке. А что?       Прокопенко уж точно ни разу не писал ему, пока был дома. Или Цзяну со Своном, раз уж на то пошло. Они в принципе не так часто обменивались сообщениями между собой, вне зависимости от того где находился каждый. У них была совершенно другая модель общения.       — И что, Цзян со Своном тоже тебе написывают? — Уточнил Кавински.       — Ну… Да? — Найтингейл полноценно повернулся к нему лицом, изучая задумчиво его макушку. — Цзян чаще Свона, кстати. Но там ничего серьёзного обычно. Знаешь, просто рассказы о дне или что-то мелкое.       Ха.       Так вот что!       — Ты выглядишь удивлённым, — подметил тот, поправляя почти завершённый венок. — Ты же делаешь тоже самое, Джозеф.       Верно. Он ведь тоже постоянно ему написывал.       Господи, блять, они все были на одном уровне дна, никак иначе. Вели себя как изголодавшиеся по вниманию детишки, которые впервые увидели Иисуса Христоса, и решили выстроить всю свою личность на нём. Ведь друг другу ничего нового и полезного они дать не могли, зато этим мог заняться Габриэль, мать его, Найтингейл. Невероятно.       — Ты заделался им мамочкой, Найт, — ткнул его в плечо Кавински. — Пора бы выстраивать границы. Иначе они будут тебе ныться круглосуточно. Ты их знаешь.       Габриэль беззлобно закатил глаза.       — Да ладно. Это мило.       Это тоже было ожидаемым ответом.       По непонятной Кавински причине, Габриэлю хотелось быть с ними. Он хотел ошиваться рядом с ними, получать дурацкие сообщения от кучки идиотов, давиться запахом травы и придерживать зеркало, когда они раскидывали ненавистные ему дорожки.       Пока что, по крайней мере.       Кто знал когда ему приспичит вернуться к нормальной и скучной жизни?       — Ты больной, — сообщил ему Кавински.       — От почётного владельца дурки слышу, — огрызнулся Найтингейл.       Уперевшись коленями во влажную траву, он приподнялся со своего места, чтобы аккуратно водрузить ему на волосы доплетённый венок из гвоздик. Это вынудило Кавински удавиться лезущей наружу репликой.       Этот жест был таким… Детским. Ему стоило бы засмеять Габриэля — и всё.       Но от чего-то едва ощутимый вес венка щекотал его подсознание, а мягкий взгляд янтарных глаз, направленный на него — кто-то смотрел так на него? — будоражил. Он беспомощно потупил взгляд на траву.       — Мне идёт? — Сглотнув, уточнил он.       — Ты самый красивый мальчишка во всей Генриетте, — уверенно и без насмешки ответил ему Габриэль. — Тебе идёт всё.       Как бы глупо это не звучало, и как бы быстро он не отмахнулся от подобной ерунды в обычное время, в этот самый момент, он почти хотел поверить этим словам. Потому что Найтингейл звучал искренне — словно это было правдой. Или ложью, в которую тот всё равно так отчаянно цеплялся, что сложно было не согласиться.       — Жаль, что ты не можешь забрать его в реальность, — разочарованно хмыкнул Найт, ложась на землю. — Венок, в смысле.       Кавински прижал колени к груди.       — Похоже, тебе придётся сплести мне новый весной, капитан. Иначе не сработает.       Габриэль рассмеялся.       — Какой ужас. Видимо так.       Он крепко зажмурился, отворачивая голову в сторону.       Что бы сейчас не происходило между ними двумя было странным и слишком опасным. Совершенно не лезущим ни в какие рамки.       Пускай Кавински и не хотел лишаться того, что сейчас имел, больше всего он не хотел обжигаться об то, что могло последовать, если он не прекратит эти игрища.       Решено.       Завтра он проведёт весь день без Найтингейла. И даже не будет звать его никуда вечером, после того как он освободится. Вот так вот просто.       Пора было возвращаться в строй.