State of Grace

«Габриэль зевнул, покосившись на похрапывающего папу. Его руки и ладони болели от попытки перетащить Джорджа из ванной до его спальни, и он едва сумел затолкать его на кровать, прежде чем силы окончательно его покинули. Его потряхивало, но он не мог сказать наверняка из-за напряжения в мышцах или от страха, что его родитель попросту мог умереть сегодня. Снова.

На часах было три часа ночи. Он сомневался, что сумел бы заснуть, хотя завтра утром его ждало пробуждение в школу.

Он уже собирался уходить из чужой спальни, когда его взгляд зацепился за разбросанную стопку листов — видимо, папа снёс её ненарочно. Вздохнув, он склонился на полу, начиная собирать потёртые, немного помятые листы — ноты и тексты песен. Впрочем, не авторские.

— ABBA, — зачитал он вслух. Вспомнив, что папа спал, тряхнул головой, шепнув тихое: — Прости.

Впрочем, тот всё равно не отреагировал.

Габриэль прижал ноты к груди и вышел вместе с ними из спальни, тихо прикрыв дверь.

У него не было раскрасок или игрушек как у других детей в школе, но он мог от скуки почитать тексты чужих песен. Это тоже было своего рода развлечением, верно?»

— Из воспоминаний Габриэля Найтингейла.

***

      Габриэль уже давно не просыпался, забывая при этом всё увиденное во снах, но его недавние наблюдения показали, что это происходило каждый раз, когда он засыпал пьяным. Что было странно и непривычно, но не было излишне беспокоящим.       Беспокойным было немного другое.       Когда Габриэль с трудом разлепил глаза слишком ранним утром своего дня рождения, его встретила статичная тишина, разбавляемая мягким стуком стрелки часов на его запястье — если он верил им, то на дворе было всего лишь семь утра — головная боль, уже хорошо знакомая с прошлого похмелья, но усилившаяся в трижды в этот раз, и прохладное нечто, сжатое в его левой руке.       Он проморгался, пытаясь привыкнуть к тьме комнаты. Не сразу вспомнил, что находился в своём доме, а не где-то ещё, потому что дорога назад в его голове после недавних развлечений казалась болезненно никакой. И только потом он обратил внимание на то, что в руке он сжимал чью-то ладонь.       Потянувшись вперёд, Габриэль уставился вниз, на пол, на котором сидящим в не особо-то и удобной позе, оказался Джозеф, мать его, Кавински.       Вздрогнув, он машинально выпустил чужую руку из своей хватки, и Кавински, вопреки всему, тут же дёрнулся, начиная выскальзывать из оков полудрёмы. Его ресницы затрепетали, глаза осоловело заскакали по углам комнаты, пока не додумались подняться наверх, к нему.       — Найт? — Прохрипел он.       — Джозеф, — не скрывая растерянности и удивления, позвал он в ответ. — Почему ты… Ты в порядке?       События этой ночи по-прежнему не особо складно вращались в его болящей голове. Он помнил как Свора поздравила его в театре поместья Кавински, прежде чем они все вместе отправились в клуб. Там была целая сотня людей, которых Габриэль видел впервые, но все всё равно поздравляли его с днём рождения, будто знали всю жизнь. Они размешали сотни напитков, и Габриэль влил в себя всякого ещё больше. Потом что-то невнятное — быстрые смены цветных прожекторов в округе, танцы, дорога домой, Кавински. Габриэль помнил, что они пришли вдвоём сюда, но не очень понимал, что произошло после.       Почему Кавински остался рядом, а не ушёл домой?       И не просто остался, а выбрал сидеть вот так вот.       — Не у меня похмелье, не у меня, — хмыкнул Кавински, дёргая плечами. Что-то болезненно хрустнуло у него в костях, вынуждая его поморщиться. — Ты там живой, именинник? Желания проблеваться не накатило ещё?       Габриэль виновато уселся на кровати. Игнорируя боль в голове и отчаянное желание просто лечь спать снова, он потянулся, чтобы уложить ладони на плечи Кавински, начиная их слабо массировать, проверяя чужую реакцию. Та не заставила себя долго ждать — мальчишка испустил с губ высокий звук, граничащий со стоном, и откинулся назад.       — Блять, Найт, не останавливайся.       Он окончательно смутился от звуков, исходящих из приоткрытых губ Кавински, но остановиться не посмел. Только крепко зажмурился, что, на самом деле, возымело противоположный эффект.       — Прости. Я потрепал тебе нервы сегодня, — тихо заговорил он, аккуратно перебегая пальцами к узлу сжатых мышц на затылке. — Спасибо, что остался и помог. Это вряд ли было легко или приятно.       — Забей, — Кавински удовлетворённо промычал, слегка прогибаясь под его прикосновения. — Особенно сейчас. Господи, блять, как хорошо…       Но у Габриэля не получалось просто забить.       Видеть такое проявление открытой заботы от Кавински, который предпочитал ядовитые шпильки и свойственную себе отстранённость, было чем-то совершенно иным — невозможно важным опытом. Он ведь не просто довёз его до дома — он выбрал остаться. Ещё и в ущерб себе и своему времени, что шло против всех норм, установленных самим Кавински.       И получать нечто такое от мальчишки, в которого ты был влюблён… Это было совершенно другой вещью.       — Почему ты… Не лёг в кровать?       — Ага, — фыркнул Кавински. — Чтобы ты себе надумал всякого о произошедшем в состоянии похмелья? Ещё чего.       Ох.       Задуматься о такой — для всех остальных — мелочи в подобный момент. Кавински действительно прислушивался к нему, не так ли?       — Я бы не… — Он споткнулся об слова. Утром контролировать порывы нежной влюблённости было гораздо, гораздо тяжелее. — Ты можешь лечь в мою кровать в следующий раз. Я доверяю тебе.       Кавински замер. Его руки машинально взлетели вверх, ладони легли поверх его запястий, не приостанавливая движения, а скорее просто придерживая их на месте, словно Габриэль мог бы их убрать, осознав сказанное.       — Да? — Уточнил он, звуча не до конца самим собой.       Он не собирался скрывать — не думал, что у него удалось бы прятать это слишком долго — тот факт, что их игра переросла для него во что-то большее. Даже если бы его за это в будущем засмеяли или просто не восприняли всерьёз, он не собирался лгать ни о чём.       — Да.       Когда Кавински вскинул голову вверх, впервые сталкиваясь с ним взглядом с тех пор как проснулся, Габриэлю на мгновение почудилось, что они находились с ним на одной и той же странице — что чувствовали аналогичное. Что, может, Кавински тоже перестал воспринимать происходящее как просто забавную игру. Поэтому и остался.       И Габриэль не знал ошибался ли он в своём предположении или нет, но никто по всей видимости и не пытался его поправить, потому что Кавински всего лишь сжал его запястья своими пальцами, прежде чем тихо, едва слышно бормотнуть:       — Ясно.       — Очень, — нервно согласился он.       Игра в переглядки стала непозволительно тяжёлой — для обоих. Кавински сдался первым.       — У тебя… Волосы пиздец какие смешные, — выпалил он.       Габриэль застыл, пытаясь спрятать норовящую расползтись по лицу улыбку.       — Что?       — Волосы твои по утрам, говорю, пиздец какие смешные.       — Я тебе сейчас по волосам влеплю, и посмеёмся вместе, — закатил глаза он, выдёргивая руки. — Давай, залезай на кровать. Доделаю массаж.       — Не угрожай мне хорошим временем, пташка.       Кавински моментально вскарабкался на кровать и плюхнулся на живот. Габриэль дождался, пока тот растёкся по матрасу, подминая под голову свободную подушку, и только тогда прижался ладонями к его лопаткам, постепенно продвигаясь ниже.       — Ты бог от мира смертных, — сонно промямлил тот.       — Подхалим.       Габриэль не очень удивился, когда тот вырубился посередине массажа с открытым ртом, начиная пускать слюни ему на наволочку. Сумел только тихо рассмеяться, прикрывая ему рот, и проводя пальцам по подбородку, чтобы утереть успевшие образоваться слюни.       В идеале, Габриэлю следовало пойти и начать собираться в школу, но… Сегодня был его день рождения. И он планировал заниматься тем, что хотел — проводить своё время с Джозефом Кавински.       И в конце концов, кто бы ему запретил?

***

      Во второй раз Кавински проснулся уже ближе к полудню.       За это время, у Габриэля имелась возможность встать, привести себя в порядок и заняться домашними делами, как минимум, дважды. Увы, вместо этого он предпочёл проваляться несколько часов как настоящий кретин, не делая ничего, кроме как смотря на спящее лицо Кавински.       Спал мальчишка почти неподвижно, изредка бормотал что-то себе под нос на родном языке, что Габриэль, само собой, не понимал, но очень надеялся, что ничего плохого в этом и не было. Зато, Габриэль успел подсчитать количество родинок на чужом лице — пятнадцать, плюс две на шее — и перебрать тёмные пряди, которые вопреки короткости имели свойство путаться.       Когда Кавински проснулся полноценно, то Габриэль внезапно выяснил, что он был одним из тех людей, которые после пробуждения совершенно не умели нормально коммуницировать и осознавать услышанное. На любой вопрос Габриэля ему прилетало невнятное угу или тихое чё, сопровождаемое потерянным хлопаньем больших тёмных глаз. Решив не мучать Кавински в лишний раз, он взял на себя смелость набрать тому ванную и вытащить его из-под слоя одеял, куда тот заныкался кротом.       — Мне может тебя ещё и раздеть? — Подтрунил Габриэль, когда Кавински растерянно уселся на край ванной, смотря перед собой заспанным взглядом.       В обычное время, это взаимодействие сошло бы в ряд шуточных комментариев и пошлых шуток. В этот раз, Кавински только кивнул, потирая глаза.       — Угу.       Габриэль фыркнул, но повиновался. В конце концов, тот действительно вряд ли бы управился сам. Да и после ночи, проведённой на полу из-за дурости Габриэля, он заслуживал немного помощи.       — Ладно.       Кавински всегда носил на себе непозволительно мало одежды — какую-то футболку на выбор, длина рукавов, которых или фактор их наличия в целом, зависел от погоды, и ничем не отличающиеся друг от друга пары джинс. О том, что их вообще было несколько идентичных, а не одна на все случаи жизни, Габриэль заметил не сразу. Просто как-то понял, что на одной паре была дырка, прожённая сигаретой на низу штанины, другая была в полном порядке и без изъянов, а у третий был оторван задний шлевок под ремень.       Так или иначе, раздевать Кавински было не сложно и быстро. Габриэль, само собой, старался никуда особо не смотреть — это было невежливо.       — Я принесу тебе запасной одежды, а потом—       Он запнулся. Кавински, успевший плюхнуться в воду, внезапно потянул его к себе, вынуждая вновь развернуться лицом к нему.       — Мы поместится вдвоём, — прохрипел он.       Это тоже не прозвучало в привычной Кавински интонации — он и вовсе зевнул на полуслове, крепко зажмурившись. По какой-то причине, это меняло совершенно всё — Габриэль и не подумал отказаться, хотя в обычное время не любил обнажаться перед остальными людьми, даже в спортивной раздевалке.       — …Ладно.       Кавински подобрал под себя ноги, освобождая вторую половину ванны, и Габриэль, торопливо стянув с себя одежду, и закинув её в корзину с бельём, плюхнулся напротив, копируя чужую позу.       Они не разговаривали, но Габриэль вовсе не чувствовал себя неловко. Кавински то и дело зевал, водя рукой по воде, будто пытаясь таким способом пробудиться и осознать реальность, а Габриэль в свою очередь наоборот запрокинул голову, вновь смыкая глаза.       — Спой мне что-нибудь, — тихо попросил Кавински.       Габриэль удивился.       В его жизни его просили делать многое: играть футбол, тренироваться сутками, работать, и даже охотиться теперь. Все эти занятия были утомляющими, неподъёмными — вынуждающими его идти против себя.       Это впервые, чтобы кто-то просил его просто… Спеть. Вероятно, заняться единственным, что не особо его тяготило или раздражало.       Он знал, что умел — не слишком замечательно, но и не очень плохо. В лучшем мире, отец непременно бы научил его играть на гитаре и петь правильнее, развивать связки, как умел сам, но в этой он всего лишь бубнил мелодии себе под нос в одиночестве, ничего больше.       — Что ты хочешь, чтобы я тебе спел?       — Что-то из того, что ты пел тогда на смене. Про танцующую королеву.       Габриэль и забыл об этом эпизоде между ними. Сжав бортики ванной, он тихо выдохнул через нос.       — Это ABBA, К, — мягко поведал он. — Что, никогда не слышал их раньше?       — Без понятия кто это, — признался Кавински.       В детстве, он тоже не сильно понимал, чьи листы сыскал у отца. Он никогда не слышал эту музыку раньше, не особо разбирался в нотах, поэтому попросту выдумывал мелодию сам, поя на свой лад. Когда он впервые услышал песни на магнитофоне, ему стало почти стыдно за то, насколько иначе он представлял музыкальные мотивы этой группы.       — Тогда представь, что это моё, авторское.       — Без проблем. Я тебе верю, — и в его голосе вновь вспыхнули знакомые, насмешливые нотки.       Габриэль не стал выбирать снова ту же песню для исполнения, и вместо этого напел другую, Waterloo. Это было легко. Он делал это сотни, тысячи раз. Разве что, никогда в чьей-то компании.       Напротив послышались лёгкие всплески, Кавински задвигался в воде. Всё тело Габриэля инстинктивно напряглось, веля ему бежать прочь, но Габриэль не послушался — он ничуть не шутил, сказав, что доверял Кавински. Поэтому он вынудил себя расслабиться, хотя не спешил открывать глаза. Только слабо вздрогнул, когда тот подобрался ближе — достаточно близко, чтобы его дыхание защекотало его обнажённые плечи — и прижался влажной, взмыленной губкой к его коже.       Песня закончилась.       — Спой что-нибудь ещё.       Он лениво приоткрыл глаз, наблюдая за тем, как мальчишка сосредоточенно растирал гель по его груди, попутно пытаясь усадить его в ванне поудобнее, чтобы в последствии добраться до спины.       Габриэля пронзила глупая, но очевидная мысль, что он ещё никогда не видел Кавински столь… Обычным.       Джозефом, в первую очередь — не Кавински.       Потому что фамилия принадлежала несомненно его отцу, и он определённо воспринимал его как защитную оболочку — как стиль жизни сына мобстера, как титул, известный всем, но не знакомый никому, как название мифа, сотканного из сплетней, ходящего кругами по Генриетте.       Но имя? Имя принадлежало только ему.       Кавински мог быть кем угодно чем-то больше, чем он являл себя миру, но Джозеф был всего лишь мальчишкой из Болгарии, выдумавшим себе друга, и неловко сдружившимся с Прокопенко, совершенно непривыкший ни к чьему вниманию.       И сейчас перед Габриэлем в полной мере сидел именно Джозеф, а не Кавински.       Как он мог ему отказать?       — Спою, но только если разрешишь нам потом поменяться местами, — усаживаясь поудобнее, выдвинул ультиматум Габриэль.       — Петь я тебе не буду, — предупредил Джозеф, — но можешь купать меня сколько тебе приспичит.       — Отлично.       Говоря откровенно, до этого момента Габриэль пел песни группы ABBA только, когда ему было уж слишком тоскливо. Они, вместе с потрёпанными и порванными по краям нотами, спрятанными ныне в коробке на шкафу, ассоциировались у него ни с чем, кроме как с одиночеством и банальной усталостью.       Но Джозеф выглядел столь спокойно, слушая его приглушённое пение, и попутно возясь в воде, что Габриэлю подумалось, ладно.       Если так — если это всегда грозилось быть так — то Габриэль готов был изменить своё мнение. С этого дня Габриэль Найтингейл любил петь, и любил петь эти песни.       Только бы Джозеф их слушал и дальше.