State of Grace

«На кончике языка Джозефа крутилось много вопросов. Но, в основном, он просто хотел спросить почему они вообще делали это.

Семейная фотосессия казалась такой бесполезной вещью в их случае. Никто из них троих, ни отец, ни мать, ни он, не хотели находиться в этой семье.

— Спину выпрями, — прошипел мистер Кавински сквозь безупречную ухмылку, направленную в камеру. — Ты не нашла ничего, что могло скрыть эти бинты, Ирен?

Мама закатила глаза, крепче сжимая плечо Джозефа.

— Скажи спасибо, что бинты прикрыли синяки, которые ты ему наоставлял. В следующий раз, попытайся не душить своего отпрыска перед важными событиями.

— Следи за языком, — предупреждающе зыркнул на неё отец.

Она смолкла. Джозеф машинально схватился за край юбки матери подрагивающими пальцами, прежде чем вынудить себя посмотреть прямо в объектив. Вспышка вынудила его глаза заслезиться, хотя он не был до конца уверен, было ли то единственной причиной.»

— Из воспоминаний Джозефа Кавински.

***

      — Ты не выйдешь из этой комнаты, пока не закончишь то, что начал, Джозеф, — шипение отца, неизменно острое и сопровождаемое холодным дулом пистолета, прижатым к затылку Кавински, резануло по ушам, едва Джозеф проснулся в собственном сне. — Это понятно? Или мне нужно вбить тебе это в голову как в старые добрые времена?       Он зажмурился, стараясь угомонить непроизвольную, совершенно инстинктивную дрожь в теле.       Ему не нужно было дополнительных объяснений, чтобы понять где он и что происходило — это был всё тот же самый сон, повторяющийся из раза в раз, преследующий его годами. Кривое воспоминание, не совсем реальное, но и не слишком далёкое от того, что могло произойти в действительности.       Только Джозеф уже давно не был ребёнком. Или беспомощным. Он умел защищать себя, жил совершенно один, сам по себе, управляя собственной жизнью без папаши под боком. Ему не следовало бояться этого ублюдка. Этого сдохшего фантома прошлого, подменённого фальшивкой где-то там, в Нью Джерси.       Джозеф убил его. Ни его дружки, ни бывшие — он, его сын.       Тогда почему этот сон продолжал повторяться из раза в раз?       — Ты меня слышишь?!       От резкого вскрика он машинально дёрнулся вперёд, склоняясь над полом с головой втянутой в плечи. Его затрясло пуще прежнего, и визг слетел с его губ быстрее, чем он успел обдумать сказанное:       — Я услышал, я слышу, господин.       Из его глаз хлынули позорные слёзы, не вызывающие в нём совершенно ничего, кроме откровенной ненависти. К своему отцу, неспособному оставить его даже на том свете, к своей бесполезной матери, к слабому себе, и к—       И к этому долбанному ребёнку.       — Это всё твоя вина, — засипел Джозеф, поднимая с пола изогнутый нож. Как и во все прошлые разы, его руки тряслись так же, как и подрагивал голос, исполненный ядом. Иллюзия уверенности. — Это всё твоя вина.       Слабый мальчишка с выпирающими костями, лежащий на полу под ним, испуганно распахнул большие тёмные глаза, вжимаясь всем телом в пол. Он не дёргался выкинутой на берег рыбой, не пытался сбежать — был так же пассивен как и всегда. Его большие глазища были только способны поблескивать от накатывающих слёз, а уголки губ опускаться так же, как опускались губы его матери.       Та, по крайней мере, выражала так недовольство — этот, страх.       — Пожалуйста, не делай этого, — пролепетал тот едва слышно, шёпотом. — Пожалуйста.       — Ты должен был убежать, — отчитал его Джозеф. Отвращение к этому ребёнку было единственным, что заставляло его двигаться вперёд из раза в раз. — Почему ты всё ещё здесь, а?       Но даже сказав это, он понимал, что говорил зазря.       Куда мог сбежать этот ребёнок? На верную смерть, в одиночку? В лучшем случае, он умирал на улицах — в худшем, мистер Кавински отслеживал его, ловил и убивал. Смерть была везде одинаковой — Джозеф просто ненавидел тот факт, что этот соплёныш из раза в раз делал палачом его.       — Я правда старался, — всхлипнул мальчик. — Пожалуйста, не делай этого. Ты не он. Ты не мой папа.       — Это мой отец, — рявкнул Джозеф, занося над ребёнком нож. — И я его сын.       Эти слова давили на его горло, сжимая в тиски — металлический ошейник. Норовили вынудить его разрыдаться прямо на полу старого дома, но… Но совсем ничего не меняли. Его отец всё ещё держал его на прицеле, а Джозеф по-прежнему обязывался избавиться от этого дитя.       Никто бы не спас его.       Их.       — Только не опять, — мальчик покачал головой. — Я не могу—       — Джозеф!       Вскрик его отца вынудил Джозефа заткнуться, едва он открыл рот, чтобы ответить что-то напуганному ребёнку, чьё лицо было перепачкано в слезах.       Что ещё он мог сказать этому созданию?       — Простите, господин, — промямлил он.       Его взгляд метнулся в сторону матери, стоящей у окна, но как и во все прошлые разы, она наблюдала за ним со скукой на лице. Когда он уставился на неё в ответ с немой просьбой сделать хоть что-нибудь, она лишь покачала головой накрученными кудрями, прежде чем выйти из комнаты, оставляя его наедине с отцом.       Сценарий никогда не менялся.       — Мне страшно, — всхлипнул мальчишка.       Мне тоже, одними лишь губами ответил он.       Однако из них двоих, только дитя могло возродиться вновь. Джозеф — нет. Поэтому он сделал то, что от него просили. Поэтому Кавински с размаху вонзил нож в чужую грудь, предварительно крепко при этом зажмурившись.       Он видел этот сон сотни раз. Прекрасно понимал, что остановись он сейчас, отец не будет доволен — поэтому за первым ударом последовал второй. Третий. Четвёртый. Пятый.       …Он всегда сбивался с счёту после тринадцатого.       Кровь продолжала растекаться по полу от каждого удара, попутно пачкая лицо и одежду горячими взбрызгами, а мальчишка под ним кричал всё тише и тише с каждым разом, до тех пор, пока сорванный голос не перешёл на тихие всхрипы, и не замолк окончательно. А затем, пропало и дуло пистолета.       Образ родителя испарился, словно его здесь никогда и не было.       Кавински выронил из рук окровавленный нож, распахивая глаза. Ребёнок под ним был мёртв. Изуродован. Едва напоминал человека.       Он знал, что это дитя вскоре вернулось бы в его сны, но он всё равно почувствовал прилив тошноты от увиденного. И скорби. Его насквозь пронзило желание извиниться, хотя произошедшее едва ли было реальностью — мальчишка фальшивкой.       — Так надо. Ты сам знаешь, — успокоил он.       Его подрагивающие руки потянулись вниз, чтобы поднять мальчишку на руки. Тело было лёгким, слишком лёгким, и вместилось в его объятия без всяких проблем, как кукла. Кавински зажмурился, раскачивая его по сторонам.       Он хотел — должен был — проснуться, но почему-то, сценарий сна двинулся дальше.       — Ты не сказал, что тебе нельзя любить, — замычал знакомый голос рядом.       Кавински содрогнулся, распахивая глаза на возникшего из ниоткуда мальчишку. Ненастоящая копия Габриэля Найтингейла смотрела на него своими не моргающими глазёнками — такая близкая к реальной его версии и такая фальшивая. Этой не хватало души.       Как и всему, что выходило из-под пера Кавински.       — Я не могу, — оскалился он, смотря из-под лба на чужака. — Любить.       Он мог простить бесконечно многое своим снам, но воровать лицо Габриэля, мальчишки, который был больше его магии, важнее — нет. Его нельзя было осквернять каруселью нескончаемых ужасов его головы.       И тем не менее, подобное стоило ожидать. Его подсознание любило создавать ловушки — его сны уже ни раз подкидывали ему образы друзей, сначала добиваясь доверия, а затем, пронзая его насквозь, пытаясь убить. У Кавински и по сей день красовался кривой шрам на плече от фальшивого Проко, в конце концов.       — Конечно же можешь, — возразил фальшивый Найтингейл, усаживаясь пол перед ним. — Ты можешь всё, Джозеф.       Кавински попытался приобнять труп ближе к себе, но тот внезапно пропал из его рук. Он поджал губы.       — В этом нет ничего плохого, Джозеф, — продолжил Габриэль, тянясь, чтобы размазать ладонями кровавые всплески по его щекам. — Веришь?       — Ты не он, — процедил Кавински, хватаясь за оставленный на полу нож. — Дешёвая копия.       — Вполне может быть, — согласился тот. — Но здесь и только здесь, я наконец-то твой. Разве ты не хочешь этого? Здесь ты можешь больше не осторожничать. Взять меня как пожелаешь, лишиться интереса, спасти себя от оков лживой симпатии. Я помогу.       Он упрямо покачал головой.       Порой его действительно пронзали навязчивые, искажённые мысли — о наркотиках в чужой крови, о том, чтобы запереть мальчишку вдали от остальных, или вовсе, заменить идеальной, глупой копией, которая не захочет уйти от него никогда.       Но то были мысли достойные дурной башки его отца.       А он…       Он им не был, верно?       — Нет, — согласилась фальшивка с потоком его мыслей. — Но ты его сын. Сам сказал, помнишь?       Да, но он бы не стал—       Кавински крепко зажмурился.       — Иди сюда, — наконец вслух ответил он.       Фальшивый Найтингейл рассмеялся, потягиваясь вперёд. Обвил руки вокруг него.       И тут же обмяк мёртвым грузом, когда Кавински без промедлений вонзил нож ему в шею.       В этот раз не последовало ни криков, ни всхлипов — даже тело растворилось в воздухе, вынуждая нож звонко упасть на землю.       Кавински остался в своём старом доме совсем один.       Он поднялся на ноги, и подошёл к окну на кухне, ведущему на внутренний двор. Он больше мог не подниматься на цыпочках в попытке узнать, что творилось снаружи — мог просто выглянуть из окна.       Снаружи ничего не переменилось. Разве что на ржавых качелях вместо светловолосого ребёнка нашлась Свора — Цзян, подталкивающий качели Свона, и Найтингейл с Проко, сидящие на скамейке рядом.       Кавински прикрыл глаза.       Он начинал просыпаться.

***

      Едва Кавински открыл глаза, как ему тут же пришлось болезненно поморщиться.       Он очнулся сползающим с сидения театра, с отвратительной головной болью и кучей бутылок под ногами, наглядно демонстрирующих причину его отвратительного состояния. Тело ныло, всё ныло, и, если честно, он был в шаге от того, чтобы лечь поудобнее и зажмуриться снова.       Но он боялся уснуть.       К тому же—       К тому же, он должен был дождаться приезда Найтингейла после его занятий. Кавински разблокировал телефон, чтобы взглянуть на время, и встрепенулся.       Прошло тридцать минут с назначенной ими встречи, а на главном экране торчало три пропущенных звонка и пять сообщений от Габриэля. Проспал. Открывая чат, едва попадая пальцами по буквам, и благодаря автокорректор за исправления, он написал торопливое:       бляяя соре       проспал       ты где?       Он простонал, потянувшись к валяющей на ближайшем сидении пластиковой бутылке с водой, которой едва оставалось на дне — такие находки в театре с недавних пор стали виной Найтингейла, заскакивающего иногда после пробежек. Само собой, три капли со дна магическом образом его не исцелили, поэтому он обозлённо швырнул бутылку прочь, отвлекаясь на уведомление о новом сообщении.       всё ещё под дверьми театра.       Кавински подскочил, подавив очередное болезненное шипение. Почти недоверчиво двинулся к двери, вертя ключами в скважине, прежде чем распахнуть её.       Но Найт не солгал. Он действительно стоял на заснеженной задней лужайке как истинный кретин, с раскрасневшимся носом и щеками, делающим быстрые затяжки и, держащим телефоном в свободной руке.       — Ты ебанутый? — Кавински проморгался, будто надеялся, что то было очередной, так называемой, белкой. — Нахуя ты…       Габриэль быстро уронил сигарету, втаптывая её в землю. Пряча стук челюстей друг об друга, терпеливо помахал напрочь промёрзшей рукой.       — Привет.       Кавински, опомнившись, втащил его внутрь, захлопывая за ними дверь. Габриэль выдохнул.       — Ты заболеть хочешь? — Рявкнул он осуждающе. — Я опоздал на тридцать минут, мог бы и уйти. Хули стоял?       Габриэль пожал плечами, не спеша — по понятным причинам — избавляться от верхней одежды. Его плечи дрожали, спина была неестественно напряжена, тело — сжато. Он шумно выдохнул, пряча телефон в карман, и начиная потирать ладони в попытке согреться.       — Всё нормально, — сквозь стук челюсти бормотнул тот.       — Псина, — выплюнул Кавински, оглядываясь по сторонам. Отыскав заныканный на последний ряд плед, швырнул его в Габриэля. — Водку? Она согреет.       — Всё в порядке, — механически повторил тот, набрасывая поверх плеч одеяло. — У тебя всё хорошо со снами?       Ему стоило подумать над тем, чтобы вытащить из снов копию ключей от входа в театр для Габриэля, чтобы повторись такое снова, он бы просто вошёл внутрь, не дожидаясь его пробуждения — и имей он возможность спрятаться здесь в любой другой день, когда вокруг даже не был его самого.       А ещё, может, театру не помешал бы долбанный электрический чайник. Для подобных случаев.       — Джозеф?       — Да, — отмахнулся он, не задумываясь дважды над заданным вопросом. — Просто перепил.       Остатки сна оставались на кончике языка столь неприятным послевкусием, что перебивали напрочь похмелье. Однако он не хотел — не планировал — думать об отце или о мальчишке, оставленным там.       — Так что ты там крутого хотел показать?       Кавински вернулся к своему месту — плюхнулся вновь на крайнее сидение переднего ряда, слегка раскинув ноги. Габриэль последовал за ним, по-прежнему закутанный в плед поверх куртки. От вопроса воодушевился, лезя в кожаную сумку, висящую на нём через плечо.       — Я использовал подарок Свона, ну, купон в электронном… И, смотри, что у меня есть!       Он вытащил из кармана плёночный фотоаппарат.       Кавински до последнего был уверен, что тот потратится на телефон, раз уж на то пошло, но… Похоже это было предметом, на который так страстно заглядывался Найт.       — Не знал, что тебе интересно такое, — медленно произнёс он, потирая висок. — О, только Цзяну не говори, а то тебя упахают на фотосессию. Ему нужны новые фотки для Фейсбука.       Габриэль насмешливо фыркнул, отмахнувшись от его шутки про Цзяна.       — Я хочу попробовать заняться фотографиями, — объяснил он осторожно.       Что, на самом деле, было наименее удивительным занятием для такого сталкера, как Найтингейл, но кем был Кавински, чтобы осуждать?       Габриэль приблизился поближе, останавливаясь меж раскинутых ног Кавински. Тот раздвинул их пошире, чтобы тот встал поудобнее, и стоило этому произойти, как он не скрывая ухмылки, закинул ноги к нему на бёдра, скрещивая их за его спиной. Тот даже бровью не повёл — только принялся одеревенелыми и не такими уж ловкими после мороза пальцами, клацать по камере, что-то себе настраивая.       Кавински мысленно прикинул каким дерьмовым материалом для фотосессии выходил. На кресле он полулежал, футболка у него была задёрнута, джинсы без ремня немного болтались на бёдрах, являя резинку боксёров. Лицо после пробуждения от похмелья он даже представлять не хотел, хотя генетике его семейки стоило отдать должное, в отличие от Проко, он даже особо не опухал после выпивки.       Тем не менее, Найтингейл всё равно направил объектив на него. Прищурившись, вытянул свободную руку от фотоаппарата вперёд, пальцами подцепляя подбородок Кавински.       Увиденное через объектив тоже не удовлетворило юного фотографа, и тогда, он грязно и без всяких предупреждений, защекотал его под подбородком. Кавински в ужасе рассмеялся, слегка жмурясь — загорелась яркая вспышка.       Одна. Вторая. Третья.       — У тебя талант, — сообщил ему Габриэль совершенно искренне.       Кавински промычал.       — Покажи.       — Это плёночная же. Лучше посмотришь, когда я её проявлю, ладно?       Хотел ли он действительно смотреть, он даже не знал.       Его редко фотографировали — может, только в детстве пару раз. Если не считать фотографии на документы, то так вообще разок. В отличие от семей Проко и Цзяна, устраивающих своим сыновьям фотосессии каждый год их жизни, его семья была совершенно другой.       Но, справедливости ради, Кавински и не хотел попадать под объектив. Если, конечно, объектив не принадлежал Найтингейлу. Тогда, вопрос стоял иной.       — Ты точно в порядке? — Уточнил тихо тот.       Его ледяная ладонь вновь приземлились на лицо Кавински, но в этот раз, это вызвало у него стон облегчения. Он перехватил чужое запястье, поднимая руку вверх, поближе к его гудящему виску. Выдохнул. Головная боль начинала отступать.       — Перепил, — тупо повторил он заевшей пластинкой.       Это было неправдой, точнее — не совсем ей. Но чтобы объяснить очередное возгорание кошмаров и проблем во снах, предстояло объяснить почему он так активно пил в последнее время — а этим грузить он не хотел никого, даже самого себя.       — Ладно, — бормотнул Габриэль недоверчиво. — Мне надо возвращаться в школу, но мы увидимся попозже, верно?       — В школу? — Не понял Кавински. — У тебя же закончились занятия.       — У меня ещё первая официальная встреча с командой сегодня, — Габриэль запихнул фотоаппарат назад в сумку занятой рукой.       Он несдержанно закатил глаза.       Начиналось.       — Ага.       — Подберёшь меня после смены на складе, к двум? Постараюсь чуть раньше.       — Ага.       — Отлично.       — Зачем ты тогда вообще пришёл сюда, если у тебя ещё встреча в шаражке? — Пожаловался Кавински, хотя он несказанно радовался, что тот пришёл вообще. — Лучше бы хуй попинал в школе, чем мотаться туда-сюда. Как-то контрпродуктивно, кэп.       Габриэль ухмыльнулся. Его прижатая к нему ладонь ласково погладила его по щеке, прежде чем спрятать её в карман.       — Я хотел сделать первую в своей жизни фотографию с тобой в качестве модели. Разве это так плохо?       Ох.       Кавински отвёл взгляд.       — Тц. Ты так влюблён в меня, что это даже неловко.       А он сам?       Осознание, пойманное той ночью, всё ещё являлось настоящим или он его выдумал?       Кавински не имел привычки сомневаться в своих решениях и осознаниях, даже если они звучали откровенным бредом порой, но конкретно эта ментальная декларация, больше напоминающая смертельный приговор, всё еще тяжело висело над головой.       Напоминало. О всяком.       Он думал, что оно не планировало исчезать, хотя он почти готов был молиться, чтобы оно испарилось и не возникало в его голове больше никогда.       — Да, без ума, — согласился Найт беспрепятственно, не пряча ухмылку. Отстранился. — Увидимся позже, Джозеф. И у тебя завтра тест по латыни. Знаю, готовиться не будешь, но не забудь не прогулять занятия.       Плед, до этого покрывающий плечи мальчишки, оказался скинут на него, и ласково подоткнут, прежде чем мальчишка окончательно ушёл, хлопнув входной дверью.       Кавински приложил ладонь к груди и крепко, крепко сжал.       То стучало. Слишком тяжело и быстро — не так как обычно. Так, словно он прогнал километр на повышенных скоростях, предварительно закинувшись таблетками, запитыми алкоголем. Увы, он был болезненно трезв.       Его глаза устало прикрылись.       Он не мог любить — отказывался. В какой-то степени клялся себе не делать этого больше никогда.       Но для такого прилизанного отличника каким притворялся Габриэль Найтингейл, он определённо любил нарушать чужие правила.