Глава двадцать первая. Габриэль Найтингейл
14 сентября 2025 г., 15:56
«Габриэль чувствовал себя неловко.
Он ненавидел знакомиться с кем-то первым или подходить с просьбами к незнакомцам, но он был готов поклясться, что недовольная барменша в клубе, где он ошивался последние три дня, подрабатывая доставщиком для Джоша, ругалась себе под нос на испанском.
— Извините, — он постучал по барной стойке, предварительно вскарабкавшись на длинный стул — в противном случае, за стойкой его было попросту не видно. — Софи, верно?
— Господи, блять, — она уставилась на него широко распахнутыми глазами. — Тебе сколько, десять?
— У меня есть документы! — Оправдался он.
— Конечно, у тебя есть документы, — Софи закатила глаза, закидывая полотенце к себе на плечо. — Алкоголь всё равно не продам.
— Нет-нет, — торопливо возразил он. — Я не хочу пить. Я просто… Вы знаете испанский?»
— Из воспоминаний Габриэля Найтингейла.
***
Габриэль Найтингейл чувствовал себя неважно с самого утра, и он никак не мог понять, чем именно это было вызвано. Ему сильно повезло, что день выдался не особо загруженным — тренировки начинались официально только со следующей недели, а смены назначено не было. Ему всего лишь пришлось отсидеть уроки, что далось ему непривычно тяжело из-за головокружения и слабости в костях, и двинуться в Аглионби, где он договорился встретиться с мальчиками. Он думал, что его отпустит к этому времени, однако, на подходе к воротам, его ещё и заворотило вдобавок. Совершенно ужасный знак. — Найт, сюда, — Цзян, стоящий у ворот в компании Прокопенко, приветливо замахал рукой, подманивая его ближе. — Привет! Группа незнакомых мальчишек повернулась на них, заинтересованная и любопытная незнакомцем на их территории, но Габриэлю сложно было обращать на них внимание в таком состоянии — получилось только шмыгнуть носом и провести ладонью по лбу: почему он вспотел так сильно? — Простите за опоздание, — пробормотал он, пальцами вцепляясь в металлическое сплетение ворот. Зажмурился. — Как дела? — Нормально, но нас задержат ещё на час — праздник какой-то, надо… — Ты в порядке? — Сквозь трель Цзяна пробился обеспокоенный голос Прокопенко. — Выглядишь неважно. После этих слов, Цзян смолк тоже. Габриэль неловко улыбнулся, щурясь — перед глазами всё плыло, и он видел их не так хорошо уж хорошо, как обычно. Слышал тоже переменчиво — это пугало. Он что, умирал? Его отравили? — Устал, — ляпнул он. — Всё хорошо. — Неа, — Цзян прищурился. — С тобой правда что-то не так. С этими словами, он подался вперёд, укладывая ледяную и слегка подмёрзшую ладонь, к нему на лоб. Габриэль издал тихий, ноющий вздох — впервые с самого утра, чувство жара на его коже сбавилось об что-то прохладное. Ох. Может, стоило приложить снег, и тогда бы ему несомненно полегчало? — Воу. Воу, ты горячий, Найт. Габриэль вяло хмыкнул. — Цзян, не время же, сейчас… — Я про температуру! Прокопенко остановился рядом, укладывая руки к нему на плечи — его ноги едва не подкосились от соприкосновения, и Цзян поспешил удержать его на месте, подхватывая за бока, спрятанные под тонкой курткой. — Ты заболел? — Уточнил Проко. Но Габриэль не болел раньше. В смысле, может, один раз, в младших классах. Его тогда лихорадило до безумия, но он закинулся таблетками и пошёл в школу как ни в чём не бывало, а на следующий день всё прошло. Иногда зимой у него тёк нос, но это не длилось дольше нескольких дней. Тогда почему он чувствовал себя настолько плохо? — Это ерунда, — пожаловался он. Что было вероятнее, грипп или отравление ядом? — Что за фестиваль публичного лапанья Найта, и почему я не приглашён? — К, у него жар… — Я в порядке, — перебил он. Но мир правда смыкался вокруг него странным туннелем, и он даже не мог сфокусировать взгляд на появившемся где-то Кавински, хотя всегда старался в компании смотреть на него. Получалось только смотреть себе под ноги с широко распахнутыми глазами, боясь в лишний раз пошевелиться, лишь бы не упасть. Или вырвать. Или ещё чего похуже. — Ну и какого хуя вы стоите с ним под снегом тогда? Совсем тупые? Он почувствовал, как третья пара рук потянула его вперёд, вытягивая из общей хватки. Собственные ноги едва не подвернулись, но он вынудил себя идти ровно, доверяясь ведущему. Свора определённо о чём-то разговаривала, и делала это очень и очень громко, но он не различал что именно, только слышал обрывки слов, теряющие смысл между звоном в ушах и ветром. — …То, что мой папа врач, не значит, что я знаю… — Цзян, ты бесполезный… — Водку? Растереть по груди, если уж не пить— — Проко, ты идиот? Выдохнул Габриэль, позволив себе расслабиться, только когда его уложили на кровать. Это была мягкая поверхность, тёплая — последнее было проблемой, учитывая то, что ему было ужасно жарко — и обложенная подушками. Габриэль заёрзал, пытаясь стянуть с себя куртку, но кто-то сделал это за него. — Не спи, дружище, — хлопнули его по щеке. Но заснуть он не мог — оставалось только то и дело проваливаться в полудрёму и подниматься снова. Он слышал гул голосов, но их сложно было различить от обрывков воспоминаний, крутящихся в такой неподходящий момент. Габриэль не знал сколько так продлилось, прежде чем его практически вынудили распахнуть глаза — чьи-то пальцы просто раздвинули его зажмуренные глаза, вынуждая его дёрнуться и распахнуть их самостоятельно. Жар сменился холодом. — Никак не пойму, никто из вас не болел раньше? Габриэль часто заморгал, пытаясь сфокусировать взор на говорящем. Над ним нависал кто-то, кто не являлся частью Своры — и Габриэль даже знал его имя, но никак не мог вспомнить теперь. — …Когда я болел в последний раз, за мной приглядывала экономка. — У меня прививки… — Сука, какая разница? Просто… Просто скажи какие лекарства нам купить. Юноша над ним тяжело вздохнул. Над его головой светило что-то яркое, солнечное — как нимб над головой ангела. Габриэль болезненно закашлялся. Он отказывался начинать верить в Бога сейчас. — Воды? — Уточнил юноша. Габриэль несогласно промычал. Его тошнило. — Значит, воды. Больше жидкости это тоже… Тот прижал стакан к его губам, начиная вливать воду. Габриэль едва не подавился на глотке, но чудом удержался от этого позора. Вновь рухнул на подушку, пытаясь укрыться хоть чем-нибудь — нашлась только подушка. — Холодно, — промямлил он тихо. — Холодно? Ты только что сказал, что тебе жарко… Я клянусь, он только что— — Это нормальное явление при его температуре. Успокойся, Кавински. Дай лист, я запишу список лекарств. Не вижу у него осложнений на лёгкие или дыхательные пути — скорее всего, его просто лихорадит… Габриэль несогласно промычал. Его уже лихорадило в детстве, но тогда он мог легко двигаться и функционировать в нормальном темпе. Это было что-то хуже. Что-то страшнее. Но его не послушали. Послышался звон ключей, хлопок двери, ещё голоса, уже притихшие. Когда над Габриэлем вновь склонились, он, неуверенный с кем говорил, выпалил: — Я не болен. Меня отравили. Кто-то хочет моей смерти. — Определённо, — насмешливо ответили ему. — Бог решил наказать тебя за подглядывания на Массы, поэтому в хлопьях на завтрак у тебя сегодня был цианид, Найтингейл. Габриэль проныл. Ему-то казалось дело было в разрушенной церкви. — Эу, что если он прав? — …Бред естественен при такой температуре. Успокойтесь. Всё вновь потухло. Габриэль включился. Выключился. Когда он смог сфокусироваться на чём-то реальном в следующий раз, уже не в потоке смешанных воспоминаний и странных мыслей, то ему запихивали ряд таблеток в рот. Самых разных, горьких и сладких. Тошнило ото всех. — Джозеф? — Позвал он тихо, тяжело сглатывая. Потому что кто-то держал руку на его затылке. Это напоминало Кавински — его руку. Вроде. — Тш, всё нормально, — Кавински тяжело вздохнул, поглаживая его по макушке. — Ты сейчас заснёшь. Не ёрзай. Я дал тебе все таблетки. Всё остальное попьёшь потом. — Джозеф, — выдохнул он в облегчении. Его волосы отодвинули от вспотевшего лба, прижимая вместо этого влажную, полу прохладную ткань. Это ощущалось хорошо. Он выдохнул. — Мне надо на работу, — вспомнил он, хотя не понимал сколько часов было и вовсе, или какой был день. — Блять, завали. Я заплачу тебе в два раза больше, если завалишь, ладно? Дурак. Габриэль шмыгнул носом, но не сумел толком возразить — Кавински звучал даже не злобно, просто расстроенно. Ему не нравилось слышать его таким. — Извини. Я не… Такое не бывает обычно, я— — Найт. Спи. Ради Бога. Спи. Ему хотелось сказать что-то ещё, но он не смог запротивиться. Веки окончательно потяжелели, и он всё же поддался сну.***
Когда Габриэль проснулся в следующий раз, то он обнаружил себя в стенах своей собственной спальни, дома. Тело его немного ломило, голова ощущалась непозволительно тяжёлой, но по крайней мере, складно вязались мысли и отсутствовал жар. Похлопав немного сонными глазами, он додумался повернуть голову вправо, где горел единственный источник света в зашторенной комнате — его прикроватная лампа. Тогда-то он запоздало и осознал, что был в помещении совсем не один: вторую половину кровати занимал Кавински. Он лежал почти вплотную к комоду и лампе, и криво согнувшись, лежа к нему спиной, локтем упираясь в матрас, вчитывался в синий кожаный блокнот, вынудивший Габриэля скептично прищуриться. — Это мой личный дневник, Джозеф? Кавински издал испуганный визг, прежде чем шумно отшвырнуть блокнот на пол, словно тот его обжёг. Напрягшись всем телом, он медленно повернул на него голову. — Нет. У тебя лихорадка. Тебе померещилось. Спи. Габриэль глухо рассмеялся. Странно, но по какой-то причине, он не испытывал злости за то, что его дневник был вот так вот прочитан без спросу. Вероятно, потому что это был Кавински, который итак знал всё, что можно было знать. Может, совершенно по другим причинам. — Всё в порядке, — убедил он, пытаясь приподняться на локтях. — Можешь читать, если хочешь. Остальные дневники на полках. Развлекайся. Кавински отлип от своего места, помогая ему усесться поудобнее, и поправляя приподнятую подушку. Убедившись, что Габриэль сидит в удобной позе, он подал ему стакан с тёплой водой. — Серьёзно? — Мгм. — Ладно. Я определённо приму это приглашение, — затем, не дожидаясь ответной шпильки, уточнил: — Тебе лучше? Он кивнул, проходясь воспоминаниями по последним событиям. Итак, за сегодня он успел едва не упасть в обморок перед воротами академии Аглионби, взволновать Свору, у которой имелись дела поважнее, впутать… Деклана Линча, если это было больной галлюцинацией Габриэля? Да уж. План, казалось, был перевыполнен. — Спасибо, — неловко бормотнул он, тупя взгляд на одеяло. — И извини. Я обычно не такой проблемный. Не знаю, что за марафон неудач — то тебе приходится возиться со мной пьяным, то с больным. Я обычно— — Для кого-то кто хочет в медицинский, ты временами туповатый, — перебил Кавински. Габриэль смутился, не сразу даже осознав, что Кавински по всей видимости прочёл это в его дневнике. Он думал о медицинском. И думал много. Однако шансов на поступление туда не видел от слова совсем. Никаких. В целом, поступление в университет казалось маловероятным развитием событий… Скорее всего, ему придётся забыть об этом навсегда и придумать что-то ещё, способное помочь ему выжить и уехать из Генриетты окончательно. — Я вряд ли туда попаду, — он хмыкнул. — Так что, всё складывается логично. — Кем ты хочешь быть? — Уточнил Джозеф, попутно роясь среди горки таблеток и сиропов, которых в доме Найтингейлов раньше не было никогда. — Какие догадки? — Габриэль шмыгнул носом, вытягивая руку, чтобы Кавински высыпал медикаменты в неё. — Гробовщиком? — Это не врач. — Ты понял, что я имею в виду. Понять-то понял, но ответ его озадачил. Он никогда не упоминал в дневнике конкретную профессию, о которой мечтал. Габриэль сначала запил горстку таблеток — что-то ему подсказывало, что смешивать их было нельзя, но Кавински выглядел так уверенно, что он попросту закинул их все в рот — а уже потом уточнил: — Как ты узнал? Сновидцы ведь не могли рыться в воспоминаниях и мыслях как он, верно? Иначе бы Габриэль заметил, а Кавински что-то бы сказал. — Ты пьяным пиздишь много, — хмыкнул Кавински удовлетворённо, методично заменяя стакан воды в его руке на градусник. — Про трупы тоже. Выбор был либо между этим, либо между тем, что ты всё-таки надумал стать маньяком. Надеялся я, само собой, на последнее. — Не волнуйся, я объединю, — рассеянно дёрнул плечом он, прежде чем пихнуть градусник под подмышку. Его взгляд пополз к часам на прикроватной тумбочке. Невероятно, но на часах красовалась аж два часа ночи. Сколько же он проспал? — Эй. Ты выходил из моей комнаты? На кухню. В гостиную. К отцу. Куда-то, где не было безопасно. — Неа, — Кавински улёгся на кровати поудобнее, растягиваясь на ней с лёгким хрустом меж лопаток. — Он кололся, когда я тебя притащил, но я увидел его только со спины. Не думаю, что он заметил нас вообще. Габриэль вяло кивнул, прикрывая глаза. Весь сегодняшний день ощущался так странно. Собственная беспомощность, необходимость быть открыто уязвимым в чужой компании. Ничего из этого не являлось тем, к чему привык Габриэль за годы своей жизни, и уж точно не так он планировал очаровывать мальчишку, который ему нравился. Совсем не так. — Ещё раз из— — Найт. Не беси. Он тяжело вздохнул. Габриэль в целом никогда особо не умел принимать чужую помощь, но с Кавински это ощущалось ещё сильнее — ещё тяжелее. Ведь это было такой привилегией. Не просто получить чью-то случайную заботу, а заботу от человека, который обычно на такое не мелочился и смысла в подобном не видел. Как он мог не извиняться? Или не благодарить его? — У тебя некоторые записи в дневнике на испанском, — продолжил Джозеф рассеянно, закидывая руки за голову. — И там, в клубе, ты говорил на испанском с барменшей. — Софи, — напомнил Габриэль. Софи была единственным человеком в Генриетте, знающим испанский — по крайней мере, из тех, кого он знал лично. Отчасти, он поэтому и присосался к ней, когда познакомился впервые. Ему нужна была практика. Далеко бы со своим знанием языка он попросту не уехал бы. — …Да хоть кто, — он махнул ладонью. — Кто тебя учил испанскому? — Никто. И ведь правда — никто. Когда Габриэль откопал дневники своей матери впервые, то он поразился. Потому что первые её блокноты, самые ранние, чаще были на испанском, чем на английском. До того момента, он не подозревал, что его мама и не была американкой — ни разу не слышал об этом от отца, хотя они не то чтобы разговаривали. Ему захотелось выучить её язык почти сразу. И чтобы понять первые записи в дневнике, и чтобы иметь какую-то связь с загадочной Габриэллой Веласко, чья кривая подпись выглядела как детский рисунок цветка, и которая порой вместо заполненных записей, просто писала большими буквами на весь лист матерные слова. Увы, в школе их дополнительным языкам не учили. Но в библиотеке, по крайней мере, имелись разнообразные книги. Не все помогали, но Габриэль пытался хотя бы соединить интуитивно точки сам. Переводил слова как мог, иногда догадывался о переводе по контексту предложений. Грамматика хромала, но он начинал понимать. Потом читать. Медленнее — говорить. Когда он повстречал Софи, выбив у неё недельные диалоги на испанском в шумном клубе, она начала поправлять его там, где он не знал, что совершал ошибки. Вскоре, использовать второй язык стало немного легче. Главным правилом и по всей день оставалось не забывать. Поэтому порой записи и писались на испанском, а не английском. — Сам, — уточнил он после паузы. — Это лёгкий язык. Он мне нравится. Порой, он представлял во снах маму — как они говорили бы на испанском между собой, и как она бы научила его тому, что учебники и видео не смогли бы. Её диалекту, к примеру. — Звучит погорячее, чем болгарский, — кивнул ему Кавински. — Я никогда не слышал твой язык раньше, — признался честно Габриэль. — Там ведь алфавит кириллицей? — Ага, — Кавински сел на кровати, поворачиваясь к нему лицо. Чуть пораздумал, а потом выпалил: — Изглеждаш отвратително. Но все пак исках да те целуна, когато се събудиш. Болгарский звучал… Странно. Немного похоже на кривоватые русские фразы Прокопенко, произнесённые с нью-йоркским акцентом, но не совсем. — У тебя голос звучит мягче, чем когда ты говоришь на английском, — заметил осторожно Габриэль. Он страшно хотел услышать ещё Кавински, говорящего на болгарском, но увы, последующая его реплика вновь зазвучала на английском: — А у тебя наоборот. Звучишь как бык, когда балакаешь на испанском. Ну, мне то нравятся, но остальным? Не знаю, Найт, не знаю. Габриэль закатил глаза. — Как славно, что я не пытаюсь никого кроме тебя впечатлить. И я могу звучать мило на испанском. Наверное, — он прочистил горло, почёсывая щёку. — Gracias por seguir cuidándome una y otra vez. Y perdón por disculparme tanto. Quiero impresionarte demasiado. Кавински наклонил голову, слегка щуря глаза в приглушённом освещении комнаты комнаты, словно пытаясь волшебным образом заполучить перевод фразы посредством гипноза. — Что ты сказал? — А что сказал ты? — С вызовом бросил он. Кавински отмахнулся от него, лениво начиная подниматься с кровати. — Ничего так ничего. Уверен, что ты обругал меня, и просто смягчил голос приличия ради. Габриэль тихо рассмеялся. Может, он мог использовать этот приём почаще, когда его переполняли эмоции — говорить Кавински что-то на испанском, вместо того, чтобы позориться реальными репликами ему в лицо, которые звучали так, будто он был в шаге от предложения руки и сердца. А что? Звучало как идея.
